Н а т а ш а. Это не имеет значения.

Щ е р б а к. Вы простились с Федором?

Н а т а ш а. Да.

Щ е р б а к. Что вы сказали ему?

Н а т а ш а. Еду в Свердловск. Повидаться с отцом.

Щ е р б а к. Он поверил?

Н а т а ш а. Поверил. (С горечью.) Он ведь легковер.

Щ е р б а к. Как, как? Легковер? У него никогда не было насчет вас никаких подозрений? Ваши частые отлучки.

Н а т а ш а. Он сам часто в море.

Щ е р б а к. Пойдете на его лодке. Посадка ночью. Будет сделано так, что ни он, ни команда не увидят вас до момента высадки.

Н а т а ш а. Слушаюсь.

Щ е р б а к. Перед самой высадкой, если хватит времени, вы проститесь с Федором. Не раньше.

Н а т а ш а. Хорошо. Разрешите идти?

Щ е р б а к (задерживая ее). Тебе будет трудно, девочка, я знаю… Но ты… Ты увидишь его. Не скоро, — может, после войны, — но ты его увидишь. И я приду к вам вечером в гости, и мы будем вспоминать и это время и этот разговор сегодня… Ну, что тебе сказать сейчас на прощанье?

Н а т а ш а. Скажите то, что говорите всем, что сказали вашему сыну, когда отправляли его в море.

Щ е р б а к (жмет руку Наташе). Желаю успеха. (Звонит. Входит адъютант.) Проводите лейтенанта через маленькую дверь так, чтобы она ни с кем не встретилась.

А д ъ ю т а н т. Прошу. (Ведет Наташу направо. Закрывает за ней дверь.)

Щ е р б а к. Парикмахер пришел?

А д ъ ю т а н т. Здесь, ожидает.

Щ е р б а к. Пусть зайдет. Подождите. Вы знаете такое слово — «бордеро»?

А д ъ ю т а н т. Нет.

Щ е р б а к. Вот в том-то и дело. Достаньте мне отчеты пароходной компании «Братья Пэнз», запросите через отдел внешних сношений. И условия страховых пароходных компаний… Пригласите парикмахера.

А д ъ ю т а н т (открывает дверь приемной). Прошу вас.

Входит  Л и д а. Адъютант уходит.

Щ е р б а к. Здравствуйте, товарищ Лида Сойкина. А я как назло сегодня бритый и стриженый. Вот не повезло!

Л и д а (волнуясь). Вы извините, товарищ контр-адмирал… Ну и что же, что вы стриженый? Что же мне всю жизнь с нестрижеными только разговаривать?!

Щ е р б а к. Что же у вас стряслось?

Л и д а. Нехорошее, товарищ адмирал. Ходила я, думала… Вспоминала, как вы мне ответили. Я говорю: что, мол, людям скажу, когда война кончится? А вы мне: «Скажешь, что парикмахером была, и все тебя уважать будут». Я даже брить людей по другому стала. И в разряде меня повысили. И вот настал момент, дорогой вы мой товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Не торопитесь. Я буду вас слушать сколько понадобится. У вас, я вижу, дело серьезное.

Л и д а. Я с несерьезным и не пошла бы к вам. Стал за мной ухаживать Эд Кенен, капитан «Пэтриота». В коридоре ловит, на лестнице поджидает, в парикмахерской часами сидит. После работы домой провожает. Ослепительный такой, красивый. Я таких только в кино видела. Как выпьет, так плачет, кричит, что русские его спасли. Николая Щербака поминает. И так у него искренне выходит, трогательно. О своем родном городе Веллингтоне, штат Делавер, рассказывает, о матери и двух сестрах. В «Интерклуб» водит, по-английски говорить учит, чулки подарил, пудреницу, вот сумочку эту. И ничего вроде ему не надо, только смотреть на меня, к руке моей прикоснуться… Все говорить, или скрывать?

Щ е р б а к. Все.

Л и д а. Понравился он мне. Очень понравился… Кажется — ничего для него не пожалею. Да ведь он…

Щ е р б а к. Ну?

Л и д а. Легавый он, Тимофей Николаевич.

Щ е р б а к. Какой?

Л и д а. Легавый. Стукач. Самый настоящий.

Щ е р б а к. С чего это вы взяли?

Л и д а. Да как же! Смотрит на меня, руку мою гладит, в глаза взглядывает. А сам, будто невзначай: кто у меня в парикмахерской сегодня был? Кого долго не было? Не знаю ли я, кто из командиров или матросов в море выходит, да на чем плавает, да кто с моря пришел, кто в сухой док на ремонт стал? Часами в парикмахерской сидит, будто ждет меня, а сам знакомства заводит, звездочки на память берет, адреса записывает, выпить приглашает. А сам, я вижу, запоминает все, запоминает.

Щ е р б а к. Зачем?

Л и д а. Вот я и думаю — зачем? К чему клонит?

Щ е р б а к. Значит, врет, что любит, а сам…

Л и д а. Да нет, не врет! Он и на самом деле влюбился в меня, тут уж ясно. Вот я подумала, подумала и к вам пришла… Чтоб объяснили мне, посоветовали.

Щ е р б а к. Разные советы я в жизни давал. А таких советов… Были вы с ним… близки?

Л и д а. Нет, нет, Тимофей Николаевич, как отцу клянусь вам.

Щ е р б а к. Ну, отцу дочери всегда в таких случаях врут.

Л и д а (вспыхнула, поднялась). А вы не смеете мне не верить. Не была.

Щ е р б а к. Прошу прощенья.

Л и д а. Не была! Чем дальше, тем противнее он мне. И вспомнила я матроса одного. Как любил он, какие слова сердечные у него ко мне… Гадиной я себе показалась, потаскушкой. Что делать мне, Тимофей Николаевич?

Щ е р б а к. Что тебе совесть подсказывает, то и делай. Была у меня тут одна девушка две недели назад. Она сказала, что смелая, для победы на любой подвиг пойдет…

Л и д а. Неужели же мне с ним опять встречаться придется? (Щербак молчит.) Да ведь надо же узнать, кто он, чего он хочет от нас. Надо?

Щ е р б а к. Надо.

Л и д а. Хорошо! Скажите, к кому обратиться? С кем говорить?

Щ е р б а к (пишет записку, звонит. Входит адъютант). Парикмахера доставить на моем катере к полковнику Петрову.

А д ъ ю т а н т. В приемной дожидается старший краснофлотец Бойко.

Щ е р б а к. Впустить.

Адъютант выходит. Входит  Б о й к о.

Б о й к о (рапортует). Старший краснофлотец Василий Бойко вернулся с гауптвахты и прибыл по вашему приказанию.

Щ е р б а к. Садитесь. Вот. (Отдает записку Лиде. Жмет ей руку.) Желаю успеха! (Бойко и Лида видят друг друга.) Вы, кажется, знакомы? (Уходит в дверь налево.)

Л и д а. Здравствуйте, Вася. (Бойко молчит.) Что же вы не отвечаете?

Б о й к о. А я думал, вы уехали.

Л и д а. Куда?

Б о й к о. В Америку.

Л и д а (вспыхнула). Нет, еще не уехала. Скоро уеду. Прощаться пришла.

Б о й к о. Счастливо.

Л и д а. А вы мне, верно, счастья хотите?

Б о й к о. Нет, не хочу.

Л и д а. Тогда спасибо.

Б о й к о. Возьмите.

Л и д а. Что это?

Б о й к о. Карточка ваша. Моментальная.

Л и д а. Их было две.

Б о й к о. Другую потерял.

Л и д а. Они на одной бумажке напечатаны были. Ты обе давай.

Б о й к о. Порвал я одну нечаянно.

Л и д а. Будьте и вы счастливы, Вася!

Б о й к о. Буду.

Л и д а. Прощай, Вася. Глупый Вася! (Быстро уходит.)

Возвращается  Щ е р б а к.

Щ е р б а к. Рассказывайте, товарищ старший краснофлотец, зачем явились?

Б о й к о. Вы приказали.

Щ е р б а к. А не приказал бы?

Бой ко. Сам бы не пришел.

Щ е р б а к. Курите. Небось без табака сидел десять дней?

Б о й к о. Спасибо. (Хотел взять папиросу, потом неожиданно.) Выдавали там.

Щ е р б а к. Что делал эти десять дней, о чем думал?

Б о й к о. Что делал — под арестом сидел, картошку чистил. Что думал — передумано, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. А как вы полагаете, товарищ старший краснофлотец, отчего я вас под арест отправил, а сейчас приказал явиться ко мне прямо с гауптвахты?

Б о й к о. Чтоб я одумался, товарищ контр-адмирал, и вам бы рапортовал об этом.

Щ е р б а к. Одумался?

Б о й к о. Никак нет, товарищ контр-адмирал! А если бы попался мне Эд Кенен, я бы с него охотно шкуру спустил.

Щ е р б а к. Значит, вы желаете еще на десять дней обратно?

Б о й к о. Никак нет, товарищ контр-адмирал, не желаю.

Щ е р б а к. Следовательно, когда вы снова встретите Эда Кенена, вы отдадите ему положенное приветствие и пройдете мимо?

Б о й к о. Так точно.

Щ е р б а к. Что он вам сделал?

Б о й к о. Сволочь он, вот кто, товарищ контр-адмирал. О девушке мы говорить не будем, товарищ контр-адмирал. Девушка к этому разговору не касается. Трус он, нахал! Пришел в нашу страну, а ведет себя, как в Африке. Да я думаю, что и в Африке так вести себя не положено.

Щ е р б а к. Ненавидите вы его?

Б о й к о. Ненавижу. Вот, скажем, гитлеровец — мой враг. Ну, так тот — враг и враг. И все знают об этом. А этот другом прикидывается, под союзным флагом ходит. Ведь он свой пароход утопить хотел.

Щ е р б а к. Как это, утопить?

Б о й к о. Пожар там был пустяковый. А он приказал команде покинуть пароход. Если бы не Николай Тимофеевич, лазили бы крабы по его трапам. Вы послушайте, что ребята, американские матросы, говорят про него.

Щ е р б а к. Что они говорят?

Б о й к о. Зверь он. Зачем его к нам сюда пускать?

Щ е р б а к. Вам сколько лет?

Б о й к о. Двадцать.

Щ е р б а к. А Николаю было двадцать девять. Вместе с вами он спасал пароход и танки, сделанные честными руками американских рабочих. А немцы уже у Сталинграда. Там не хватает танков. Должен я ненавидеть людей, которые топят эти танки? Но ведь я не хватал за шиворот в гостинице Эда Кенена.

Б о й к о. Я матрос, а вы адмирал.

Щ е р б а к. Я — бывший матрос. А вы — будущий адмирал.

Б о й к о. Вот когда я буду адмиралом…

Щ е р б а к. А вы, может, и не будете адмиралом. Это не обязательно. Вы советский матрос. Кончится война — на площадях всех городов мира будут памятники тебе, и дети к ним цветы носить будут, а на памятниках написано: «Спасителю людей». Вот ты кто такой, Василий Бойко.

Б о й к о. Когда погиб «Вихрь», и погиб мой командир, и все мои дружки утонули, и девушка моя отвернулась… Вот, сорвался. И сейчас прошу вас… Война меня научила смерти не бояться. Поручите мне такое… такое, чтоб меня смерть испугалась.

Щ е р б а к (в микрофон). Дядичева.

Входит  Д я д и ч е в.

С диверсионной группой пойдет Бойко. Когда будете высаживать разведчиков, он, в случае нужды, примет огонь на себя, отвлечет береговую охрану.

Б о й к о. Разрешите сказать, товарищ контр-адмирал?

Щ е р б а к. Подождите. В штабе разведотдела знают о вас, ждут вас. Живым — немцам не попадаться. Слушать во всем Мельникова. Можете идти.

Б о й к о. А все-таки сказать можно?

Щ е р б а к. Если не много.

Б о й к о. Не много. Спасибо, товарищ контр-адмирал. (Уходит.)

Щ е р б а к. Пошел Вася Бойко смерть пугать. Ну, Федор, тебе опять в море. С разведчиками в лодке не общаться.

Д я д и ч е в. Знаю порядок. Не впервой.

Щ е р б а к. А через несколько дней вернешься и снимешь группу Мельникова.

Д я д и ч е в (нетерпеливо). Заброшу и вернусь, и сниму…

Щ е р б а к. Ты подожди! Выслушай. Мне ведь тоже не впервой моряков в море провожать. Выбрал я для тебя, не скрою, трудное дело. Очень трудное. Стой, молчи, когда начальство говорит! Выполни. Останься жив. Вернись. Я никогда еще таких слов не говорил. Говорю тебе, сыну моему. Все, что будет тебе мешать, отбрось. Ты полюбил девушку, хорошую, так мне кажется… Будь готов к тому, что теперь долго ее не увидишь, очень долго… До конца войны.