Ш у р а. Не родной?

Е в д о к и я. Приемный. Скрывали мы это.

Ш у р а. Почему скрывали?

Е в д о к и я. Так уж вышло… Задумал Ярослав Николаевич все открыть ему в день совершеннолетия. Да ведь совершеннолетие-то завтра! А сегодня…

Сверху голос Кленова: «Шура! Куда это вы пропали?»

Ш у р а. Здесь я, Ярослав Николаевич!

Сверху спускается  К л е н о в. Ему сорок девять лет. Он среднего роста, подвижной, без склонности к полноте. Как все люди нервных профессий, он чрезвычайно быстро молодеет и стареет, полнеет и худеет. И в минуты огорчений кажется, что ему не меньше пятидесяти. А когда хорошо на сердце, никак нельзя дать больше тридцати пяти. Он всегда внимателен к собеседнику, даже когда и не слушает его. Во время разговора он обращает внимание на выражение лица и на руки говорящего и, раньше чем собеседник окончил фразу, старается оценить не столько сказанное, сколько сказавшего. Он хорошо воспитан; в разговоре, в походке, в обращении с другими есть и непринужденность, которую многие принимают за наивность, и изящество, и неожиданная резкость, на которую трудно рассердиться, ибо она искренна и не оскорбительна. Суетливость несвойственна ему. Он очень вспыльчив и, зная за собой это качество, старается обуздать свой темперамент, что, впрочем, не всегда удается. После подобных вспышек он очень собой недоволен и поет со сжатыми губами начало Первого фортепианного концерта Чайковского. Когда же бывает доволен собой, он напевает: «В вашем доме… в вашем доме…» Много курит, часто зажигает одну папиросу о другую. Когда смеется — детским, захлебывающимся смехом, — присутствующим трудно бывает удержаться от улыбки. Очень любопытен. Когда ходит по улице, очевидно, любит заглядывать в чужие окошки. Глаза его всегда выдают настроение: тускнеют от скуки и усталости, весело загораются от интересной встречи, неподвижно смотрят в минуту гнева… В повадке, в речи нет ничего неврастенического. Наоборот, он производит впечатление на редкость живого и здорового человека, иногда даже слегка бравирующего своим здоровьем. Сейчас он сходит вниз. В одной руке папироса, в другой — авторучка.

К л е н о в (напевая). «В вашем доме… В вашем доме…» Ну, что происходит в вашем доме, Евдокия Семеновна? «То флейта слышится, то будто фортепьяно…» А кто лыжи сломал?

Е в д о к и я. Ленька.

К л е н о в. Надо будет его послать в палатку за чернилами. Кончились чернила в вечном пере.

Е в д о к и я. Когда обедать будем?

К л е н о в. Скоро, скоро… В семь.

Е в д о к и я. Люди ужинают в это время.

К л е н о в. А у нас все не как у людей. Шура! Я почти закончил. Теперь дело за вами. Идите, читайте, делайте на полях замечания. Только внимательно.

Шура уходит наверх. Кленов смотрит на чемодан.

Он почему здесь?

Е в д о к и я. Я картошку чистила.

К л е н о в. Выбросьте сейчас же ко всем чертям картошку. Он мне нужен, я скоро, возможно, уеду.

Е в д о к и я. Что же, у вас новых чемоданов нет? Куда это вы собрались?

К л е н о в. На Уксусные острова. В Мордегундию.

Е в д о к и я. Опять я одна во всем доме останусь.

К л е н о в (поет). «В вашем дома… В вашем доме…» (Смотрит на книжную полку.) Кто это энциклопедию брал?

Е в д о к и я. Я. Читала.

К л е н о в (берет том, в котором Евдокия Семеновна хранит деньги). Ангара… Ангелы… Ангидриды… (Влезает на лесенку и ставит том на место, напевая.) Ангидриды… Ангара… Надо класть книги на место… «В вашем доме…»

В дверь просовывается большая голова с седой бородкой, крупным фиолетовым носом, на котором крепко сидят очки в стальной оправе. На голове мерлушковая шапка, толстый шарф, соединяющий большую голову с довольно тщедушным туловищем на коротких ногах, обутых в валяные сапоги. Это  П е т р  М и р о н о в и ч  Л а п ш и н, главный врач местной поликлиники и друг хозяина дома.

Л а п ш и н. Браво! А теперь заднее сальто-мортале, толовой вниз. Ап!

К л е н о в (зашатался на верхней ступеньке лестницы). Ловите!

Е в д о к и я (испугалась, что Кленов будет прыгать). Перестаньте!

К л е н о в. Привет, ваше преосвященство!

Л а п ш и н. Аминь! (Показывая на Евдокию Семеновну.) Готовитесь выступать в цирке? Репетируете?

Е в д о к и я. Бог знает, что вы придумали, Петр Миронович. Заходите.

Л а п ш и н (раздевается: снимает пальто, шапку, шарф). Сейчас и я попробую залезть на лестницу.

Е в д о к и я (умоляюще). Не надо, Петр Миронович!! В ваши годы…

Л а п ш и н. Вы думаете, не стоит? (Кленову, строго.) Инструментарий привезли?

К л е н о в. Да, ваше благолепие. (Берет с камина футляр, передает Лапшину.) Шприц «Рекорд». Стетоскоп. И еще какая-то гадость для умерщвления доверчивых пациентов. (Смотрит на Лапшина.) Ну как, прыгали вчера с парашютом?

Л а п ш и н (совершенно серьезно). Два раза.

Е в д о к и я. Святая икона!

К л е н о в. Страшно было?

Л а п ш и н. Первый раз страшно. Второй — не очень.

К л е н о в. А значок?

Л а п ш и н. Завтра выдадут. Вчера у них не было.

Е в д о к и я. Неужели ж вы прыгали, Петр Миронович?

Л а п ш и н. Конечно. (Бодро.) Все жители поселка обязаны прыгать по два раза.. Высота — семьсот метров.

Е в д о к и я. Не может быть! Шутите вы!

Л а п ш и н (строго). Вы газеты читаете? Сегодня написано.

К л е н о в. Постановление.

Е в д о к и я (готова поверить). Страсти какие!

Л а п ш и н (Кленову). А вы вчера пели в концерте?

К л е н о в. Пел. Четыре арии.

Е в д о к и я (у нее кружится голова). В каком еще концерте?

К л е н о в (небрежно). Журналисты в Колонном зале концерт давали. Каждый пел по две массовые песни. Я спел четыре. Успех!

Е в д о к и я. Пресвятая богородица!

Л а п ш и н. В женском платье?

К л е н о в. Конечно!

Е в д о к и я. Какой срам!

К л е н о в (Лапшину). Деньги отыграли?

Л а п ш и н. Какое!

К л е н о в. Угораздило же вас играть в преферанс на профсоюзные взносы.

Л а п ш и н. Думал, выиграю.

Е в д о к и я. Ой, грех! Сколько же вы проиграли, Петр Миронович?

Л а п ш и н (небрежно). Немного. Двенадцать тысяч двести десять.

Е в д о к и я. Казенные?!

К л е н о в. Не свои же! Придется бежать вам в Среднюю Азию. Евдокия, чемодан! (Доверительно.) Понимаете теперь?

Е в д о к и я (совсем сбитая с толку). Пони…

К л е н о в. Я бы вам дал! Но ведь я блюминг купил.

Е в д о к и я. Это еще что?

К л е н о в. Рельсы прокатывать. Очень выгодно. Доходнее, чем с парашютом прыгать. Вам то шесть тысяч за прыжок платят?

Л а п ш и н. Какое! По четыре пятьсот!

К л е н о в. Бороду-то обрить пришлось?

Л а п ш и н. Парикмахер накладную сделал.

К л е н о в. Чем приклеиваете?

Л а п ш и н. Горячим хлебом.

Е в д о к и я (перестает верить). Ох, да ведь это вы нарочно!

К л е н о в. Дерните. Увидите — отвалится.

Евдокия Семеновна несмело протягивает руку к бороде Лапшина.

Л а п ш и н. Ну-ну!

И сразу оба начинают хохотать. Кленов — веселым, мальчишеским смехом, взахлеб. Лапшин — прохрюкивая и утирая слезы большим платком. Кленов включает радио. Там играют стаккато трех лебедей из балета «Лебединое озеро». Моментально Кленов и Лапшин, обнявшись, начинают исполнять на пуантах танец. А в это время Евдокия Семеновна разражается гневной тирадой.

Е в д о к и я. Ну и что хорошего? Охальники! Нет, вы скажите, что тут хорошего? Двадцать пять лет — как встретятся, так и начинают охальничать. У, дикобразы! (Забирает чемодан и, плюясь, уходит.)

Тут Кленов и Лапшин, изнемогая от смеха, бросаются в кресла. Хлопнула дверь за Евдокией Семеновной.

Л а п ш и н (вытирая слезы). Санкта симплицитас!

К л е н о в (высмеявшись). Нехорошо, ваше преосвященство.

Л а п ш и н (удовлетворенно садится на диван). Нет, неплохо. Веселье способствует долголетию.

К л е н о в. А вы решили всех пережить?

Л а п ш и н. Всех, к сожалению, не удастся. Наиболее глупых.

К л е н о в. А говорят, дураки долго живут.

Л а п ш и н. Не всегда. Я, например, знаю одного дурака, который хочет прожить как можно меньше.

К л е н о в. Разве?

Л а п ш и н. Вот, например, позавчера одному дураку стало вдруг дурно в редакции и был вызван доктор Вассерман. А вчера в поликлинике был консилиум в составе Вассермана и Быкова.

К л е н о в. Превосходно! Вы, оказывается, не только доктор, но и факир! Недаром вас так тянет в цирк.

Л а п ш и н. Что было потом?

К л е н о в. Два колдуна и одна колдунья долго простукивали дурака, прослушивали, покачивали головами и вздыхали. Потом положили на диван.

Л а п ш и н. Дурак, конечно, думал, что его хотят казнить. Но, оказывается, это снимали электрокардиограмму. Записывали движение его темного сердца.

К л е н о в. Они долго писали. Все вместе со своим заключением вложили в конверт, велели переслать его в госпиталь, куда я должен завтра явиться и куда я не явлюсь, потому что буду здесь.

Л а п ш и н. Нет, умного человека никогда не назовут дураком.

К л е н о в. Послушайте! Когда они запечатали конверт, я незаметно украл его. И ушел. И вот он. (Вынимает из кармана конверт.) И привез его вам. Ибо, если есть на свете хоть один врач, которому я верю, — это, к сожалению, вы, ваше преосвященство.

Л а п ш и н. Вы еще и жулик!

К л е н о в (показывая на конверт). Вскроем?

Л а п ш и н. Никогда!

К л е н о в. А потом заклеим и подкинем обратно.

Л а п ш и н. У меня есть бритвочка.

К л е н о в. Лучше это делать карандашом. Сюда вставляется карандаш… Затем карандаш вращают.

Л а п ш и н. Дайте-ка!

К л е н о в. Э, нет!

Л а п ш и н. Дайте!

К л е н о в. Кто из нас больной?

Л а п ш и н. А кто из нас врач?

К л е н о в. А чье кружение сердца тут снято?

Л а п ш и н. Вы будете сидеть смирно и ждать, пока я прочту. (Вынимает бумагу, надевает вторую пару очков, рассматривает.)

К л е н о в. Я скажу, что это вы научили. И дали бритвочку и карандаш.

Л а п ш и н (лицо у него становится сразу серьезным, профессионально озабоченным. Кленов наблюдает за ним). Перестаньте шуметь, попугаи. (Снимает очки, прячет в конверт бумагу, вынимает часы, берет за руку Кленова, слушает пульс.) Минутку…

В комнате становится тихо, так тихо, что слышны удары часов на камине. У Лапшина и Кленова серьезные, напряженные лица. Паузу прерывает резкий шум самолета, идущего на посадку.

(Прячет часы.) Вы завтра поедете в город, явитесь в комиссию и отдадите этот конверт.