Л е н я. Лыжи я сломал.

Л а п ш и н. Придется на санках. Приготовьте, пожалуйста, мохнатые простыни. Двенадцать штук. На четверых.

Е в д о к и я. Да где я вам возьму?

Лапшин и Пароконный хохочут.

О безобразники! И ты, Паша! Я думала, что хоть один серьезный человек в этом доме появился. А ты тоже вроде этого! (Показывает на Лапшина, который утирает слезы платком.) Дикобразы! Опять меня сводить с ума начали!

П а р о к о н н ы й. Тихо! (Обнимает Евдокию Семеновну и вместе с ней уходит.)

Л а п ш и н. Санкта симплицитас! (Лене.) Отвечай, для чего в домах двери?

Л е н я. Чтобы младшие открывали старшим.

Л а п ш и н. Двойка! Чтобы в дом хорошие люди приходили. А замки?

Л е н я. От воров.

Л а п ш и н. Пять! Сиди здесь, сторожи двери. (Уходит.)

Леня один. Он подбрасывает дрова в камин. Садится на стул, закрывает глаза. Наверху тихая музыка и гул голосов. Леня дремлет. Дверь в маленькую комнату приоткрывается, и выходит в халате и ночных туфлях  К л е н о в. Он щурится от яркого света и прислушивается к музыке. Осматривает комнату и улыбается. Садится в кресло напротив Леонида и, наслаждаясь музыкой, ярким светом, потрескиванием дров в камине, неподвижно сидит, вытянув ноги и положив их на каминную решетку. Звонит телефон. Кленов и разбуженный Леня одновременно хватают трубку.

Л е н я. Ты проснулся, папа?

К л е н о в. Тсс… А то этот старый отвратительный педант загонит меня опять на диван, в темноту. Возьми трубку.

Л е н я. Да… Его сын… Ему лучше… Спасибо, передам. (Кладет трубку.) Из редакции.

К л е н о в. Ты почему не в постели? Тебе утром в школу.

Л е н я. Завтра воскресенье.

К л е н о в. Я и забыл… Уроки на понедельник приготовил?

Л е н я. Завтра приготовлю… Я сейчас заснул… И какой мне сон приснился!.. Будто я…

К л е н о в. Не стоит вспоминать дурные сны, сынок… Ну чего ты плачешь? Как маленький…

Л е н я. Я и есть маленький… Прости меня… Мне так стыдно, отец!

К л е н о в. Перестань. (Подходит к календарю. Отрывает листок.) Двадцать девятое января. Видишь, написано: «День рождения Леньки». День твоего совершеннолетия. (Прислушивается.) Что это там за шум наверху?

Л е н я. Пароконный приехал. И еще какие-то твои друзья.

К л е н о в. Почему же их ко мне сюда не привели?

Л е н я. Доктор не велел.

К л е н о в. Косный народ эти медики! Поднимись наверх. И тихонечко помани сюда Пароконного. У него, наверно, есть дело ко мне срочное… Смотри, чтоб никто не заметил.

Л е н я. Не больше пяти минут?

К л е н о в. Нет, нет, не больше. Ступай, сынок.

Леня уходит наверх. Кленов прислушивается к голосам наверху. Сверху сходит  П а р о к о н н ы й. Молча они целуются. Садятся друг против друга.

П а р о к о н н ы й. Ну что, симулируешь?

К л е н о в. Симулирую.

П а р о к о н н ы й. Нет, врешь, болеешь. Дела… Тихо! О делах я с тобой не говорю — запрет.

К л е н о в. А я и не интересуюсь.

П а р о к о н н ы й. А я и молчу.

К л е н о в. Когда вылетаешь?

П а р о к о н н ы й. На Ангару? Самолет в шесть пятнадцать утра. Вот билет. (Показывает.) Москва — Иркутск. А там уж дорога ясна. Но ведь мы о делах не говорим?

К л е н о в. Не говорим.

П а р о к о н н ы й. Так вот, билет пропадает. Я не лечу. Вызвал меня министр, предлагает взять стройку на Урале.

К л е н о в: Вместо Зубковского?

П а р о к о н н ы й. А ты будто не знаешь?

К л е н о в. Откуда мне знать, больному, темному!..

П а р о к о н н ы й. И я тебе не говорю. Тихо! О делах не разговариваем, понял?

К л е н о в. Понял!

П а р о к о н н ы й. Помнишь, в тридцатом году еще мечтали мы, как построим на Ангаре электростанцию в пятнадцать раз больше Днепрогэса. Как повернем реку, сделаем судоходным путь от Байкала до Енисея — всю Сибирь электричеством зальем. А теперь оно реальностью становится. Ведь мы не о делах говорим? А? Так, географией занимаемся. Прогремит через несколько лет Ангара на весь мир. Послезавтра в Кузьмихинском логу вынем первый кубометр земли на Иркутском каскаде. Гадали мы там, как бы ты туда к нам приехал! Сейчас-то писать об этом рано еще, время не пришло… а потом пригодится, еще как пригодится! Ведь это же история! А теперь выходит, что не придется мне быть там. Дела! Да ведь мы о делах не говорим? Нет. О том, о сем… Картины природы… Ангара эта мне по ночам снится. Вода прозрачная, на десять метров в глубину видно. Брось гривенник на дно — видать! А средний участок Ангары на триста километров протянулся. Увидишь пять крупных порогов: Подкаменный, Пьяный, Падунский, Долгий, Шаманский. Раньше непроходимы они были. А перегородим реку плотинами — затонут они навсегда! Течет она, как царица, между скал, лесов… Откроется сквозной водный путь от границ Монголии прямо в Ледовитый океан. Вон какие дела большевики придумали! Тихо! С тобой нельзя о делах говорить. Хворый ты…

К л е н о в. Не хочется тебе на другую стройку ехать?

П а р о к о н н ы й. Мало сказать, не хочется. Приросла к моему сердцу эта Ангара. А тут другие места, другие люди, все другое…

К л е н о в. А надо?

П а р о к о н н ы й. Раз доверяют — надо… Но я все равно буду об Ангаре мечтать, наладить тут дело и туда… Утомил я тебя, Ярослав?

К л е н о в. Оставь билет. Я позвоню в редакцию, попрошу кого-нибудь послать на Ангару.

П а р о к о н н ы й. Это дело! Тсс, о делах ни-ни! (Вручает ему билет.) Прощай, сынку, не хворай, пожалуйста. Тихо!

К л е н о в. Позови мне сверху Валю, дочь Зубковского.

П а р о к о н н ы й. Добре. (Уходит наверх.)

Там снова вспыхнул веселый громкий разговор. Кленов стоит у окна. Спускается  В а л я. Слышен шум самолета.

К л е н о в. Слышите, Валя? С аэропорта поднялся первый самолет. Он летит на восток. Еще темно, но по пути он встретится с рассветом. Он летит навстречу рассвету.

В а л я. Как вы увидели меня?

К л е н о в. В стекле окна. Вы отражаетесь… На фоне рябины.

В а л я (подходит к нему). Вам нужно лечь, Ярослав Николаевич.

К л е н о в. Ладно! Скоро уеду в санаторий. Там и належусь досыта.

В а л я. Как у вас весело сейчас в доме, Ярослав Николаевич!

К л е н о в. Вы любите встречать рассвет на самолете, Валя?

В а л я. Я никогда не летала.

К л е н о в. А вы бы хотели получить задание от редакции, срочное задание, и вылететь на большую стройку в Сибирь, на Ангару, и видеть, как будет вынут первый ковш земли в Кузьмихинском логу? А потом, через много лет, вы опять бы полетели туда и увидели бы, как открывается большой водный путь от границ Монголии прямо на Ледовитый океан?

В а л я. Конечно, хотела бы.

К л е н о в. А в институт к вам позвонили бы завтра из редакции и сказали, что это срочное задание, никому, кроме вас, его поручить нельзя…

В а л я. Но это же только мечта.

К л е н о в. А наша жизнь так и устроена, что мечты часто сбываются. Посмотрите, это билет на самолет до Иркутска. Вас встретят, устроят на местный самолет…

В а л я. И вылетать надо сегодня?

К л е н о в. Сегодня! Знаете, что мне пришло сейчас в голову? Что зима, ночь, черная рябина за окном — все это нарисовано на стекле. А если распахнуть окно — там день, лето, солнце…

Входит  З у б к о в с к и й.

З у б к о в с к и й. Я хотел бы на прощание сказать тебе несколько слов.

К л е н о в. Валя! Там, на кухне у Евдокии, стоит старый рыжий чемодан. Вы легко его найдете, на нем много ярлычков разных городов. А внутрь Евдокия насыпала картошку. Высыпьте к черту картошку и тихонько, чтоб Евдокия не видела, притащите сюда этот чемодан.

В а л я. Хорошо. (Уходит на кухню.)

З у б к о в с к и й. Ты, наверно, ждешь, что я скажу тебе что-нибудь резкое, прокляну тебя.

К л е н о в. Нет.

З у б к о в с к и й. Тогда тебе хочется, чтоб я сказал, что раскаиваюсь, осознал все ошибки и благодарен тебе?

К л е н о в. И этого я не жду.

З у б к о в с к и й. Ты победил меня. Я снят. Наверно, последует и еще что-нибудь плохое. Одна беда не приходит. Я ненавижу тебя, Ярослав. Не потому, что ты победил, а потому, что я сразу не понял, насколько ты сильнее. Вот за это я ненавижу тебя. Встретимся мы с тобой или нет, не знаю…

К л е н о в. Это будет зависеть только от тебя.

З у б к о в с к и й. Я к этому не стремлюсь… Но, если мы никогда больше не встретимся, я боюсь, что мне будет не хватать тебя. Я не уверен, но мне так кажется. Прощай! (Уходит.)

Возвращается  В а л я. В руках у нее чемодан.

В а л я. Вот ваш чемодан.

К л е н о в. Спасибо. Я хочу вам сделать один подарок, Валя. Вы будете журналистом. Возьмите на память это перо. Вы еще не заслужили, но вы заслужите. Я хочу, чтобы оно было вашим. Берите, берите…

В а л я. Где мне найти слова, Ярослав Николаевич…

К л е н о в. Валя!

В а л я. Да-да… Еще в детстве я смотрела на вашу фотографию и все представляла себе, какой вы. Как я волновалась вчера, когда ехала сюда! А вдруг слова у вас одни, а сами вы… ведь так же бывает… когда человек оказывается гораздо хуже своих слов. Но вы оказались таким, именно таким, как и должны… Когда я возвращалась к поезду, мне казалось, вы зовете меня на помощь. «Где же ты?» Вот почему я прибежала. Я выполню любое ваше задание. Когда нужно выезжать?

К л е н о в. Вам сегодня никуда не нужно выезжать.

В а л я. Значит, вы шутили, что хотите послать меня на Ангару?

К л е н о в. Нет, я не шутил. Но пока это невозможно. Вы должны остаться с вашим отцом. Он очень виноват перед людьми, и сейчас ему очень плохо. Его соратники, покровители, они быстро отвернутся от него. А друзей настоящих у него нет. Вы его дочь. Он любит вас, и никто ему не нужен сейчас так, как вы. А потом, когда пройдут острые дни, вы поедете, полетите, поплывете… У вас ведь впереди еще много времени.

В а л я. Да. Вы, наверно, правы, Ярослав Николаевич… Кто же полетит на Ангару?

К л е н о в. Другой. (Забирает рыжий чемодан, уходит в маленькую дверь.)

Сверху спускается  Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

Е в д о к и я (показывая на дверь). Здесь? (Подходит к двери Кленова, прислушивается.) Дыхание ровное… Ну, вот и утро! С добрым утром вас, Валечка. (Гасит электричество, снимает с клетки покрывало.)

Неразлучники сразу начинают трещать свою песенку. Евдокия Семеновна поднимается наверх к гостям. Входит  К л е н о в. Он в костюме, в ботинках, в руке рыжий чемодан. Напевая: «В вашем доме, в вашем доме…», он подходит к Вале.

В а л я. Я так и думала!