Гоби в большей своей части не песчана — камениста, камни ее покрыты «загаром пустыни» — блестящим темным налетом. Безотрадна даль Гоби, но небо над ней раскинулось огромное, и холодными ночами звезды близки к земле. Может быть, поэтому именно в монгольских циклах картин Рериха эта очарованность дальним путем, мерная поступь караванов, странствования человека по миру и необходимость этих странствий выражены совершенно.

В этих картинах нет сияния гималайских снегов — дальние горы здесь голубые, ближние — зеленые, невысокие.

Огромна рыжая, голубая степь. В степи белеют юрты. Возле них горят костры, развеваются на шестах конские хвосты — бунчуки. Вот-вот начнутся половецкие пляски и выйдет хан Кончак в кожаной одежде.

В Улан-Баторе матери приводили в первые детские садики смуглых, круглолицых ребятишек, а прически матерей — огромные рога, полумесяцем окружающие голову.

В степи можно увидеть силуэт женщины, которая сидит в седле как влитая, а от головы к плечам спускаются полукружиями огромные рога. Можно назвать изображение этой женщины — «монголка». Можно приблизить к зрителю этот головной убор во всей его причудливости, как наверняка сделал бы Верещагин.

Рерих удалил фигуру, слил ее со степью, сделал силуэтом на фоне гор, и стала женщина одинокой в степи и вечной, как степь. Стала «Матерью Чингисхана».

То же с другими картинами. Караванщики не находят ни одной погрешности во вьюках верблюдов, выходящих в путь на картинах Рериха: это их фигуры, их войлочные сапоги, красные полоски на шапках. Но не приблизит художник своих караванщиков к зрителям, как не приближал заморских гостей; различимы узоры их халатов, но неразличимы лица; люди сообща трудятся, сообща, как строили город, идут бесконечным путем.

Высятся в степи и в пустыне каменные бабы, «обо» — груды камней, иногда с шестом на вершине — чернеют силуэтами на красных закатах, покрываются росой к утру. Гоби непохожа на Такла-Макан: там — барханы, тонкий песок, здесь — камень, галька, бесконечно меняющая оттенки.

Пересечена граница монгольская. Двадцать один день идет караван по Гоби до Аньси, с его крепостными стенами, резиденцией амбаня, базаром и пылью из Гоби.

И уже вклиниваются в монгольские названия тибетские, уже тибетские костюмы, напоминающие фрески Беноццо Гоццоли, радуют глаз — бирюза в косах, серебро на руках, красные шапочки женщин.

Однажды стояли на отдыхе у ручья — слышался глухой шум в горах, хлынул по руслу поток, грохочущий, заливший окрестности, смывавший животных, юрты, палатки. Степи, солончаки, какие-то огни вдали… Утром увидели синие горы, плавающие в голубом тумане, и отчетливые черные силуэты яков. К границе Тибета русские подошли с севера, из своей страны, как Пржевальский.

Караван шел на юг — в Тибет. Измученные животные чуяли близкий отдых. Люди мечтали о городе, о встрече с людьми. Художник писал горы, силуэты яков, неописуемую голубую дымку у подножия: «Нань-Шань — граница Тибета».

12 августа 1927 года Николай Константинович пишет в Петроград: «Последний привет перед Тибетом с последней почтовой станции. Теперь сообщаться будет труднее. Всего светлого. Н. Р…»

Сообщаться действительно трудно. Много позже Николай Константинович узнает, что в июле 1927 года умерла в Ленинграде Марья Васильевна, что ее похоронили на Смоленском кладбище…

Экспедиции встречаются трупы людей и лошадей — неспокойно на границе Тибета, идет война племени хоров с разбойничьим тибетским племенем голоков. «Ки-хо-хо!» — кричат ночью голоки. «Хой-хе!» — отвечают хоры.

На перевале Нейджи путешественников поджидает засада, но их много, они идут сплоченно, с оружием. Проходят перевал.

Перед ними — хребет, который европейцы называют Хребтом Марко Поло, а местные жители — Ангар-Дакчин. Перед ними — незлобивые тибетские медведи, стада яков, волки преследуют серн, горячие источники в горах.

Двадцатого сентября встретили небольшой тибетский пост.

Люди в овчинах взяли паспорта и разрешили идти дальше. Паспорта же были пересланы начальству.

Шестого октября экспедиции предложили остановиться в местечке Шенди, а затем перевели ее к реке Чунаркэн, где была ставка высокого лица, генерала тибетской армии по имени Капшипа-Хорчичаба.

Генерал был любезен и внимателен, как сыньцзянские амбани. Он встретил путешественников салютом из пушечки и строем солдат в грязных куртках без пуговиц. Приказал играть в честь Рериха особо торжественную вечернюю зорю и заверил, что путь на Лхасу будет беспрепятствен. Он попросил только еще приблизить лагерь к его ставке, ибо он хочет лично осмотреть вещи «великих людей».

Лагерь перенесли на унылое нагорье. Генерал улыбался, убеждал, что он останется с «великими людьми» до получения разрешения на дальнейшее путешествие. Но когда через неделю разрешение не было получено, генерал, улыбаясь, отбыл, оставив с путниками майора и пятерых солдат.

История Пржевальского повторялась в более жестоком варианте.

Пять месяцев стояла здесь экспедиция на реке Чунаркэн. На высоте пятнадцати тысяч футов. В летних палатках, потому что путники вовсе не рассчитывали на зимовку.

Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь 1928 года. Февраль 1928 года. Всю зиму. На плато Чантанг, которое в морозном, продуваемом пронзительными ветрами Тибете славится своими морозами и ветрами.

Днем пригревало солнце, когда утихал ветер, становилось иногда даже тепло. Ирочка радовалась солнцу, выбегала на припек, ловила тепло. Но чаще дул ветер, стегал лицо снегом, продувал и засыпал палатки.

В караване были три курицы-несушки. Корм кончился. Их отдали в Нагчу тибетцу-майору.

Хлопоты майора с курами были невообразимы. Он должен был письменно свидетельствовать их здравие начальству — птиц нельзя было есть, нельзя было убивать. Переписка была обширна.

Коньяк замерзал в флягах. Жирели стервятники и дикие собаки — каждый день, каждую ночь падали животные. Перед смертью они подходили к палаткам и словно стучались к людям. Девяносто два коня и верблюда — из ста двух. Пять человек умерло в зиму — два монгола, бурят, тибетец и жена того майора, который сторожил путешественников.

Николай Константинович обращался к губернатору, который жил в крепости Нагчу, находившейся в трех днях пути от них. Писал письма американскому консулу в Калькутту, британскому резиденту в Гангток. Писал самому Далай-ламе, живому богу. Письма пропадали или возвращались. Когда просил передать телеграфное сообщение из Лхасы в Индию, получал ответ, что телеграфа в Лхасе нет. Просил разрешить экспедиции вернуться уже пройденным путем — был извещен о запрете двигаться куда бы то ни было.

Но каждое утро, каждый день писались этюды.

«На многих этюдах, привезенных Николаем Константиновичем из экспедиции, мы видим эту суровую природу тибетского нагорья. „Огни пустыни“ воскрешают перед зрителем картину тибетского стана ранним утром перед восходом. Среди костров темнеют так называемые ба-нак („черный шатер“) — палатки тибетских кочевников, сделанные из шерсти яка. На другом этюде мы видим летнюю палатку экспедиции, занесенную снегом и затерявшуюся среди снежного безмолвия нагорий» (Юрий Рерих).

Кончилась еда. У врача кончились лекарства.

За мешок топлива, аргала — сухого помета — приходилось платить китайскими монетами, индийскими рупиями. Доллары здесь не брали, как, впрочем, и тибетские деньги с печатью правительства. Погибли кинопленки, осталось несколько кадров. Так приняла путешественников страна «Живого Бога», столица буддизма, который Рерих почитал самой гуманной религией мира.

Истоки этой религии сливались с философией. У истоков ее лежал принцип равенства людей, отсутствие обрядности и поклонения идолам. Через несколько веков обрядность затмила все, и тысячи монахов сели на шею труженикам.

Лхаса отвергла художника. Ему не пришлось увидеть ни священное озеро, ни «живого Будду», ни Поталу. Только в марте получила экспедиция разрешение двинуться на юг. Не к Лхасе, а в обход ее, гиблыми, самим тибетцам неведомыми местами. Мимо озера Селлинг, через перевал Нагчу.

Отказались идти этим путем проводники. Отказался и Ламжав и еще два монгола из Улан-Батора: их запугали тибетские власти, им — буддистам — обещали гостеприимство Лхасы, деньги на дорогу: «А красный русский разве сможет вам чем-нибудь помочь, если его самого в Тибет не пускают?»

Этот рассказ старого караванщика записала в 1968 году в Улан-Баторе корреспондент «Литературной газеты» Екатерина Лопатина.

В Лхасе Ламжав и его товарищи действительно побывали, но попали там не в Поталу — в тюрьму, как участники «красной экспедиции». А сама экспедиция двинулась с проклятого места Чунаркэн в индийский путь.

«Путь по области Великих озер, лежащий к северу от Трансгималаев, пролегал по местности, не затронутой прежними русскими экспедициями в Тибет и еще малоизвестной в географической науке. Через горный пояс Трансгималаев, мощной горной системы, простирающейся к северу от реки Цангпо (Брахмапутра), экспедиция перешла в Южный Тибет, в бассейн Цангпо» (Юрий Рерих).

Март — апрель — май шли остатки каравана по Тибету и Непалу. Здесь перед путниками открылся истинный Тибет. Не обетованная страна веры и чистых духом, неиспорченных людей, ведущих первобытно простой и тем прекрасный образ жизни.

Но страна застывшая в подлинной власти тьмы, в невежестве, в жестоком унижении человека.

Были там богатейшие монастыри, были богатые люди, которые блюли знатность своих родов. Но в основном масса народная была нищей, грязной, ничего не знавшей, помимо тяжкого труда на господина, молитвы «Ом-мани-падме-хум» и надежды на будущее перевоплощение. Страна опутана догмами буддизма — вера сковывала силы, гасила порывы к борьбе. Покорно трудились, голодали, умирали. Ели сушеное просо — дзамбу, которую носили с собой в мешочке, размешивали в воде, пили плиточный чай, ходили в ватных халатах или овчинных шубах, накинутых так, что плечо оставалось голым. Когда мимо проходил вышестоящий, сгибались в поклоне, высовывали язык, поднимали кверху большие пальцы рук в знак безоружности и чистоты намерений. «Азиатское надругательство над личностью», о котором гневно писал Ленин, осуществлялось здесь в полной мере. Умирали во множестве дети, взрослые редко доживали до полусотни лет. Трупы здесь не сжигали, как у индусов, но отдавали стихиям — бросали в воду или, чаще, рассекали на части, и собаки и птицы собирались к этим останкам, из которых душа переходила в следующий цикл существования.