Глава третья

Хороша бывает поздняя, теплая осень в Сибири.

В атмосферном покое — ее прозрачность, алюминиевое солнце, голубые дома: богатство тонов старых крыш и заборов. А деревья? Голые, но не зябнут. Тепло!

Кора их поблескивает, почки набухли.

Налетит шквал — и мотает, и свистит, и крыши пробует. Глядишь, и завернет кровельное железо в трубку или толь сдерет и пустит лететь.

Ясный день — и эти же деревья роняют две спокойные тени — одну синюю и серую ее подружку. И много листвы, вороха ее, путающиеся в ногах, шипящие на асфальте. Появляются ценители лиственных букетов. Велика их радость, когда на одной ветке сойдутся две крайности: прошлая листва и обманутые теплом новые листики рвут кожу почек.

Но и плохое в такой осени — все в городе двигалось неделово.

Брали люди замазку для окон, свежую, липкую, пальцы не оторвешь. И вроде ни к чему была им эта замазка.

Куплено и принесено стекло для окна. А стоит ли его вставлять? Что, пора купить уголь на зиму?.. А вдруг не будет этой самой зимы?

…Тетка говорила Павлу, разминая глину для починки стены:

— Слышь, ты не читал в газете, может, зима нынче отменена?

— Потерпи, будет.

— Отчего уголь в гортопе не выписал? Морозов ждешь?

Глина пищала, лезла сквозь ее пальцы.

…Было еще одно перемещение в городе, еще одно шевеленье: насекомые то устраивались на зимовку, то разбредались. Они мостились в щелях тополевой коры, в трещинах домов, в лиственных кучах, земле. (Мухи притворялись на электропроводке недвижимыми соринками.)

Уховертки и разные жужелки забирались в подполы. Мизгири — «косиноги», путаясь в своих почти самостоятельных ногах, тоже шли в места, независимые от морозов.

Но сумасшедшая осень спутала их обычно прозорливую безошибочность. Холодало — насекомые тонкими струйками вливались в дома. Ходили по полу, шатались на подоконниках.

Теплело — дружно валили обратно. Но холода уже толпились на севере, уже моргали первые сияния. Чувствуя их и не веря погодным сменам, явились в город зимние птицы — поползни, щеглы, чечетки, синицы.

Город переполнили жуланы — зеленые шарики. Прилетали дятлы, долбили столбы.

Реже всех других синиц залетали в город аполлоновки, стаей своей похожие на летящую по воздуху сеть.

Перелетные же птицы (журавли, скворцы, кулики, перепела) наедали себе тугие зобы и потом, ворочая бездумными головами, с математической точностью летели на юг. Свист их крыльев и разговоры в небе поднимали Павла ночами. Он соскакивал, торопливо накидывал пальто и стоял на крыльце, а Джек бегал по двору, глухо взвизгивал на шорохи. Павел смотрел на него — белое суетящееся пятно. Беленные теткой яблоневые стволы казались ему стоящими фигурами. Ночная, глупая жуть…

Птицы летели. Но Гошка уверял, что лично видел гуся, повернувшего на север. Летел-летел на юг и вдруг повернул на север. И многие поворачивают, а это — нехорошо: сбилась птица с пути, не знает, что ей делать.

Но сверял Павел направление полета по свистам, по шуму крыльев. Врал Гошка, летели птицы, держась южного направления. Их цель была ясная, точная. Как и у него, Павла.

Да, цель была, а где здоровье? Последнее время Павел раскис. Слабость была в коленях, и с легкими нехорошо. На рентгене открыт новый мягкий очажок.

Павел ходил на уколы, глотал паск — без особого прока. Колоться стало нехорошо: новая сестра Евгеша имела склонность к рационализации. Она готовила пять или шесть шприцев и вызывала мужчин. Приказав спустить брюки, выстраивала их в ряд, и каждый получал, что ему причиталось.

Уколотых Евгешей отличали по нервному, с подскоком, шаганью — рука у нее была тяжелая, больные назвали ее «Евгешина десница». Павла лечили, но болело под лопаткой, бывали ватные руки и пустая голова. Что особенно удручало Павла. Нужно было резаться весной, сейчас бы и дело в сторону.

Павел встал в шесть утра.

Разбудил его Джек, лизнув в нос, — и тут же заработал будильник. Сильно! Павел увидел кусок дикого сна, будто бы ломились к нему в окна и двери.

Павел грозился стрелять, но происходило обычное для диких снов — курок ружья опускался с бессильной медлительностью, стволы гнулись.

Но, может быть, лизал его Джек после звонка. Обжег горячим языком, сказав им: «Проснись, хозяин!» И стоял рядом, поскуливая, умница.

…Павел сел в постели, медленно приходил в себя. Так же смутно ворочались в нем и разбойничьи рожи, и соображения о уме Джека. А за окном стояли в ряд люди. Они говорили восточное слово: «Кабуль»… Нет, так: «Кап-буль!.. Кап-кап-буль!..» Ага, дождь (Павел зевнул).

Должен падать снег, а это дождь лез — сыростью — в форточку. Вместе с ним входили запахи листьев, вялых трав и химического завода.

Павел снова лег. Он накрылся с головой, стал согреваться и засыпать. И опять дикий звон будильника и рожи, глядящие в развороченный потолок. А те, за окном, болтали не переставая…

Он сел в постели, не понимая, приснилось или было на самом деле то, первое, пробуждение.

На полу лежали фонарные пятна. Доски его налиты холодом. Светился циферблат будильника. Около кровати молотит хвостом Джек. Он пах по-щенячьи, пригорелым молоком. В глазах его отблескивали две желтые точки.

— Ничего, ничего, старик, — говорил Павел, зевая. — Я проснулся, встаю.

Он включил свет и стал менять белье. (Ночное сунул под кровать.)

— Сначала зарядка, — сказал Павел и стал разминать мускулы ног. Они еще спали, были жидкие. — Просыпайтесь, просыпайтесь, — говорил он и взял со спинки стула другое белье — свежее и холодное. Застучав зубами, оделся.

Теперь он полностью пробудился — увидел рысь на стене, услышал теткин храп, то и дело переходивший в носовые разнообразные присвисты, наружные звуки: проходили машины, взревывали, гремели кузовами. Натужен их голос, недоволен. Должно быть, им тоже хотелось дремать в теплых, сухих гаражах.

Джек взглядывал на него. Но идти на улицу гулять, вдыхать воздух, набираться бодрости на весь день не было сил.

Заскулил Джек.

— Встаю! — ответил Павел и поднялся. Так, стоя, он съел завтрак — булочку с маслом, выпил два стакана густого и сладкого кофе из термоса (вторую булочку ел Джек).

Запах кофе повис в комнате, вкусный и добрый. Вот уже и бодрость, и голова работает.

«А в полдень еще хлебну лимонника».

Джек шел к двери — было время их первого моциона.

…Воздух был густ и мягок. Дождь сыпался на плащ, дробил по капюшону. Павел с Джеком прошли свою норму — обошли четыре раза квартал. Народ еще только просыпался, улицы были пустынны и раскисли от дождя.

Дикая птица, уже начавшая свой день, крутилась в палисадниках: Павел с Джеком то и дело вспугивали дроздов и даже подняли серую куропатку, непонятно зачем явившуюся в город.

Она переходила дорогу и, наткнувшись на них, взлетела, пошла воздухом — вдоль улицы.

Джек замер — так положено легавому псу.

Попался им пес-сосед, добрый знакомый. Приветствуя их, махал грязным хвостом. Он прошелся с ними.

Сделав моцион, они вернулись.

Тетка уже протапливала печь сухими листьями, гнала вон из дома набравшуюся через форточки сырость. Вынимала листья из мешка и пригоршнями совала в топку. Но дым лез обратно. Тетка морщилась, отворачивала лицо. Руки ее были в саже до локтя.

Дым был с вкусом весеннего костра. Павел позвал Джека и закрыл дверь комнаты.

Пока тетка на этих листьях варит обед, у него достаточно времени: этим утром полагалось набросать (пользуясь свежестью головы) три карандашных эскиза для панно. Тема — «Городские птицы».

Сюжеты на бумагу легли не сразу. Особенно первый. Он дыбился, не давался в руки, и это сердило Павла. Он прикидывал и так и этак, строил композицию то плоскостную, то глубокую, располагал главные точки по углам треугольника.

Но справился лишь японским художническим приемом. Резкими ударами цветных карандашей он дал передний план — свисающие рябиновые ягоды и держащие их осенние ветки. Сочетание красных ягод и зелено-коричневой усталости дерева сразу поставило рисунок.

На ветках будто сами расселись дрозды — веселые, пестрые… Потребовались кое-какие перемещения, но в результате штучка получилась прелестная. Дело пошло. Печка перестала дымить.

Павел отправил Джека на кухню завтракать овсянкой. Сам взял следующий лист бумаги.

На ней он рассыпал синиц и набросал красноватое здание за ними. Эта мгновенно рожденная композиция сразу встала на лапы, словно кошка, свалившаяся с крыши. Третий сюжет — сорока, присевшая на телевизионную антенну, — был прост незатейливостью тонов и рисунка.

Затем он прикинул на бумаге длинного формата схему их объединения в одну горизонтальную композицию — птицы на мощном фоне города. Он приписал под схемой свои соображения (материал, колорит и т. п.) и прилег на минуту: в нем сидела такая изнуряющая, такая сладкая тяжесть, что Павел испугался уснуть — и вскочил, стал ходить по комнате.

— Этак я ничего сегодня не сделаю…

Проходом взглянул на расписание — значился эскиз маслом небольшой охотничьей картины (халтура, но сработать ее нужно на уровне). «Ты сделал все, намеченное на сегодня?» — спрашивала рысь со стены. Нет, не все.

Еще чтение, укол, работы по двору.

— Ничего-то я не успеваю, — сказал Павел.

…Только сходив на укол и отобедав, смог он начать работу с эскизом. Павел выпил тридцать капель лимонника, сел и свел брови до ощущения твердости между ними. Внимание ограничивалось, и даже хождения тетки, даже покалывание в боках не мешали ему.

— Итак, штучка охотничья, — бормотал Павел. — Сюжет конфликтный: городской охотник — во всем городском (куртка, сапоги, ягдташ и прочее) — кокнул утку. И она упала в озеро, и ее нужно достать. Вода со снегом, берега тоже (время раннего снега, березы в листве). Желтое, белое, синее… Ха! Драка тонов! Задача — свести их вместе. — И Павлу стало весело, что они так различны в своей красочной природе, так злы друг к другу.