Глава третья

Егерь Акимыч до середины дня был в охотничьем управлении. Заседал: решали деловой вопрос — зимнюю норму отстрела лосей в бору Акимыча.

Было два угла зрения. Одни управленцы считали, что налицо переизбыток стада и это поведет к эпидемии — весной, когда зашевелится биожизнь. Тем более что волки начисто выбиты в угодьях и не могли оборвать эпидемию вначале, просто съев всех больных. Вторые говорили обратное. Считали, что поголовье разрежено и зимний отстрел подрубит данное стадо. И опять начинай сначала — разводи, прикармливай… Егерь и был вызван для решения. Те и другие рассчитывали использовать его в роли дополнительной гирьки на своей чаше весов.

По его же подсчетам, число лосей находилось на той границе, где непригодны обе меры, а нужно брать третью. Но какую?

И хитрый Акимыч предлагал принцип жесткой охраны лося от людей, а леса (которому сохатые изрядно вредили) — от зверя.

Например, лоси рушили лесные посадки, заламывая молодежь, объедая верхушки. Еще Акимыч требовал сотрудничество холодных и сильных умов и расчетов самых дальновидных.

— Так что же вы, в конце концов, предлагаете? — спросил его председатель, а секретарь, округлив глаза, нацелился записывать. Но Акимыч увильнул, сказав, что он не имеет биологического образования, а наука стоит на переднем рубеже.

К ней он и предлагает обратиться.

Далее собрание повело расчеты тонкого свойства. Выдвинули предположение, что отстреляно слишком много племенных сохатых, даже коров тронули в прошлую зиму. Теперь нужно беречь остатки матерых самцов, зато выбрать некоторое количество молодых.

А чтобы стадо не голодало, велели Акимычу поставить столько-то стожков сена и завалить несколько сотен горьких осин.

Некоторые все же требовали полного запрета охоты года на два-три. «Запретишь, — ехидно думал Акимыч. — Все равно придется потрафлять то одному начальнику, то другому. Скажем, нужно договориться с лесным управлением, вот я управляющего и поманю лосем, и малой его кровью я перекрою старую дорогу через лес. А то сколько сотен зайцев передавили, сколько ружейного озорства шоферюги чинят».

Спорили долго и в буфете. Там и подкинул Акимыч идею ответственной комиссии в составе лиц из обоих лагерей, но укрепленную ученым-биологом. Для прокорма членов и внедрения в них своих идей егерь затребовал и получил лицензию на отстрел одного лося.

Он знал, которого возьмет: был один захромавший, от малоподвижности своей накопившей изрядно сальца.

Язык его вкусен!..

«Ублаготворю комиссию», — думал Акимыч.

По новой своей привычке он решил зайти к Павлу. К тому же имел к нему дело. Приятное: намеревался позвать его на охоту.

Они могли бы вдвоем забить хромого лося, а Павел остался бы на недельку стрелять белок. И егерь предвкушал беличью шапку на Павле, видел ее пышность и его лицо с сердитыми, широкими бровями.

«И воздухом подышит, и картинку себе намажет, — соображал он. — Ему даже ружье нет надобности брать с собой, моя ижевка самая подходящая».

Он шел и радовался своей придумке относительно шапки, радовался погоде (острая, берущая под мышки).

Хорошо! А сквозь заводской опустившийся чад пронюхивалась свежесть подходивших с севера зимних снегов.

Они были на горизонте в холодных и плотных тучах.

Снежинки-десантники сидели в них, готовые к прыжку вниз и захвату площадей громадной богатой земли — Сибири.

«Жаркое лето — к знойной зиме, — сказал себе егерь. — А все же богатющие мы — у-ух!.. Россия для нас старуха на печи. У-ух, черт». (Ему вообразились площади сибирских лесов.)

Но тут Акимыч поверх калитки увидел Павла. Тот стоял в зимнем пальто, пускавшем нафталинный запах.

«Ишь ты, художник, — усмехнулся Акимыч. — Повезло парню, я не каждого беру на буксир. Картинки напишет, беличью шапку заимеет, удовольствие от лося получит. Со мной дружить — благо!..»

Павел смотрел вверх. Что там? Егерь тоже поглядел и засек дроздов. Они сидели на тополе — штук десять. Так, смешанная стайка, мыкающая осень в мягком климате города.

«Чего он, дроздов не видел, что ли? — удивился Акимыч. — Или что другое?»

Он пошарил глазами по веткам и увидел поползня, сходившего по тополевому зеленому стволу. Чудак шел вниз головой, рассматривая корьевые трещинки.

— Здорово! — крикнул егерь и вошел в калитку. — Чего смотришь?

— Ловлю момент, — ответил Павел, и егерь увидел в Павловых руках бинокль. Так, все-таки дроздов рассматривает. Это было смешное чудачество горожанина.

— Погляди, погляди, — разрешил Акимыч. — А я пойду греться.

Он вошел в дом, и в момент открыванья двери на улицу выскочил Джек.

Павел несколько дней подозревал готовящийся отлет дроздов на юг. Потому и торчал утрами на дворе. Но дрозды не улетали. Кормились. Сегодня же сидели на макушке тополя и будто ждали что-то. Час шел за часом. Примерно в два часа дня пошел снег, крупный, плоский.

Падая, он лениво переворачивался с одной плоскости на другую.

Солнце на этих поворачивающихся плоскостях вспыхивало огоньками, мигало то синим, то белым.

И снег показался Павлу огромнейшей сетью, кинутой на город. Серебряной, звенящей.

Глаза Павла ликовали: город был пойман серебряной сетью.

Стучали двери. Появлялись люди, задирали головы. Одни стояли, другие ловили странные снежинки ладонями.

На этот блеск вышла тетка — налегке, с голыми руками, вышел и егерь в пиджачке.

— Снег-то! — крикнул Павел тетке. — Простынешь, смотри-и-и!

— Еще не зимний, это ничего! — отозвался Акимыч.

И прыгал Джек, взлаивал, на лету хапал сверкающих снежных бабочек. И замирал растерянно, когда становились они во рту холодной сыростью.

Наконец случилось то, чего так долго ждал Павел: дрозды вспорхнули. Они пошли вверх винтовым странным путем. Будто попали в вихрь и он всасывал их в себя, гнал по окружности, с каждым поворотом сужая ее. И высоко-высоко наверху был зенит, была точка его схода.

Птицы ввинчивались в зенит. В этом Павел уловил особенный — дроздиный — сигнал, так как изо всех окружающих садов и садиков стали подниматься еще дрозды.

Будто листья, попавшие в огромного радиуса вихрь, они уходили вверх и там исчезали. Сначала громкие, теперь их вскрики слились со звоном снега и потонули в нем.

А снег густел, в его сверканье шевелились дома. Они виделись силуэтами, на которых был едва заметный рисунок подробностей: глаза — окна, рты дверей, виделись разные их рожи. Собственный Павлов дом тоже смотрел окнами и улыбался широченной — от угла и до угла — улыбкой. Но была не улыбка, а просто отличающийся от других цвет бревна, а под ним свежая завалина.

И вдруг снег оборвался. Его сверканье быстро поднималось, оголяя все, и вобралось в тучи. Исчезло.

— Здорово было! — вскрикнул Павел. Но егеря уже нет на крыльце, а из трубы бойко выскакивает дымок. В нем краснотца высокого огня — видно, тетка протапливала печь не углем, а разным мусором.

Джек бегал вокруг Павла, скакал на выпрямленных лапах и оставлял черные, продавленные до земли кружочки.

А через забор лез пес-сосед, устремлялся к Джеку. Плюхнулся и взвизгнул, должно быть, ушиб лапу. Джек подбежал, и они обнюхались. Весело.

Из ртов их вылетали кудрявые парки, к усам прилипли снежинки.

— Ну, Джек, — сказал Павел, — поздравляю тебя с первой зимой.

Домой они вошли в облаке пара. Павел разделся. В его комнате чаевничали тетка и егерь. На растопыренных рогульках пальцев они держали налитые блюдца. Дуя в них, прихлебывали.

В центре стола в миске лежали горкой оладьи.

Джек заскулил, требуя оладий. Акимыч снял блюдце со своих рогулек, щелкнул Джека по носу и дал оладий.

— Зима в дверь дышит, — сказал Павел и стал потирать ладонь о ладонь. Кожа поскрипывала. «Отлично, — думал он. — Напьюсь сейчас чаю, наемся оладий… Отлично».

— Охота нынче будет хороша, — говорил егерь. — Пора самая наилучшая, звери шубы из химчистки взяли. Белка созрела.

Акимыч повернулся к Павлу. На губах его играли масляные пятнышки. Кожа дубленая, красная — здорового человека. Егерь взял оладий, свернул в трубочку, макнул в сметану и сунул в рот. Удовольствие плавало в глазах его.

В сущности, это порядочный, благородный человек. Лес спас его, и Акимыч спасал лес. Правильный человек!

Павел налил в блюдечко топленого масла и придвинул к себе оладьи.

— А много белки? — спросил он.

— Есть энное количество сверх нормы, и мы его с тобой отстреляем. И мех хорош, да и вкусны, бестии: в кедраче отъедаются. Я обожаю тушеных белок, и ты их попробуешь. Орешки придают им вкусовую особенность. Знаешь, полюбил я, когда жена лосятину готовит, запустить в миску пару белочек. Кстати, приглашаю тебя и на лося. О, я теперь навел порядок в хозяйстве (он сощурился на рысий портрет). И знаешь, убил ту рысь, что в овраге жила, моих глухарей поедала.

— Гм, — сказал Павел.

— Едем ко мне сегодня, «газик» шоферюга подаст сюда вечером. Он у брата загулял, но к вечеру просохнет. Отличный, между прочим, егерь и машинный талант имеет, вот я его и приспособил. Ружье можешь не брать, моих хватит, а теплое прихвати. Ну, свитерок, пару белья. Краски бери, сейчас лес чудно хорош. Зимний он милее летнего.

Акимыч благодушничал. Обычно суетливые его морщинки сейчас были неподвижны.

Павел молча ел. Еще весной решил он бросить охотничать. А сейчас заколебался. Вот человек егерь — правильный в своих делах. Он активнее его, Павла, и полезнее.

И человек этот соединял в себе возможность быть охотником и охранителем, мог любить и убивать.

Он не имел сомнений. Или знает особенное, петушиное слово? Ишь, улыбается! Может, попросить его открыть тайну? Нет, промолчит. Да и тайны нет — он такой, а егерь этакий.

«Не нужен мне лось».

Встал перед Павлом весенний лось. Стрелять в такого он не будет. Нет!

— Не нужен мне лось, — сказал Павел вслух.