ВОЗВРАЩЕНИЕ ЦЕЗАРЯ

Вот уже минут сорок Каляев топтался на огромнейшей куче металлического мусора.

Направо от него был закатный город. Тени крайних домов протягивались даже сюда, на высыхающие болота.

Прямо уходило шоссе: пыль и жженый бензин тянулись за машинами.

Болота… Когда-то они были приятные, дупелиные, с короткой травкой. Сейчас здесь городской отвал — болота осушали мусором.

Каляев смотрел на них, но думал о том, что получилось глупо: вместо наслаждения вечерней едой надо стоять на высокой куче металлических отходов и смотреть на болота и шоссе.

Зазвенело. Каляев взглянул — два пацана проволочными кочережками разбирали кучу. По временам они что-то выуживали и, после спора, клали в мешок.

Пацаны приехали сюда на красном мопеде. Он стоит рядом. Что они могут брать здесь?

Каляев поглядел себе под ноги и увидел куски алюминия и латуни, медные шестерни. Решил — для детей это великое игровое богатство.

Должно быть, привезя найденное домой, они балуются железяками, раскладывают их, делают пистолеты и стреляют друг в друга горошинами.

— Для чего мусор гребете? — крикнул Каляев, сердясь.

Они подняли головы. Молча глядели на Каляева. В глазах их напряженная серьезность: или старались понять вопрос, или прикидывали, стоит ли он ответа.

— Для чего мусор гребете? — крикнул Каляев, сердясь.

— Моделируем, — ответили они. Поднялись, взяли мешок. Повозились с мопедом и укатили, треща мотором, пустив тонкие струи гари.

— Моделируем, — заворчал Каляев. — Моделируем…

И нервно затоптался: не мог смоделировать поведение Цезаря. Он должен был обогнать его, должен, тот шел, а Каляев воспользовался автобусом.

Получилось так: с работы он пришел голодный и раздражительный: в машине, при посадке, порвали рукав нового костюма.

Порвали слегка, но Каляев расстроился. К тому же день был знойный, Каляев на работе и в машине потел и задыхался, тело его хотело прохлады.

Дома было хорошо, жена дала окрошку прямо из холодильника.

Он хлебал и постепенно успокаивался. Когда ел второе, жена сказала, что Цезарь опять сбежал — выскользнул перед его приходом и ушел. Наверное, теперь гуляет в сквере или обнюхивает углы домов. Будет новый скандал в домоуправлении.

— Надеюсь, далеко не пойдет, слаб, — Каляеву хотелось кинуться ловить собаку, но усталость и вкусный обед удержали. — А, придет.

Каляев знал, что такой ответ порадует жену. Цезарь, старея, превращался в неопрятную собаку, она тяготилась им. Сам Каляев не любил рыхлую морду Цезаря, обвисшие его веки, вздохи, бессонницы, ночное постукивание когтей по твердому полу… К тому же зубы Цезаря болели, отчего он постоянно кряхтел и даже постанывал.

Да и сколько можно терпеть одни его дурацкие побеги! Со времени, когда свалкой испортили ближайшие болота, Цезарь сбегал раз двадцать. Бежал он всегда в одно место — вдоль шоссе, к Марьяновским далеким болотам. Там и охотился — один искал птицу, делал стойку, пугал… Там его и приходилось искать, если не удавалось перехватить по дороге.

А вдруг он снова ушел — на заплетающихся ногах!

Каляев принялся было за десерт — чернослив со сметаной. Но ему вообразилась белая собака, шаткой походкой пробиравшаяся к болотам. В конце концов, решил Каляев, это почтенная страсть. Сам он (и обстоятельства) поборол желание охотиться, бродить по болотам с ружьем. А вот Цезарь не может, он рожден только для дела охоты.

Каляев торопливо поднялся и вышел. Нет Цезаря. Он прошел улицами — Космической, Авангардной… На скамейках сидели всевидящие старухи. На вопросы о белой собаке они отвечали отрицательно. Тогда-то в автобусе он приехал сюда, к выходу из города, и стал ждать Цезаря.

…Прошел еще час. Тени крайних домов доползли к болотам, а Каляев все переминался на позванивавшей куче. От топтания то и дело какая-нибудь штука, гремя, скатывалась вниз.

Каляев провожал ее взглядом.

Наконец закат опустился на верхушку кучи. А собаки нет. Определенно пес опередил его и ушел на Марьяновские болота.

Или с Цезарем что-то приключилось?

Может, он угодил под машину и сломан колесами и его надо искать в городе?..

Снова взгляд Каляева прошел от теней города к взблескивающим плоскостям оставшихся болотных луж. Теперь, когда косые лучи искровенили болото, особенно выделились клочья бумаг. Каляев никогда не думал, что здесь столько бумаги. Едва ли ее всю выбрасывали. Наверное, бумага прилетела и сама, вырванная из рук сильным ветром.

Он в ветреные дни не раз видел газетных птиц, летевших, размахивая страницами, над городом — вместе с воронами, сбитыми листьями тополей.

Сколько бумажных пятен лежит на болоте! Ветер шевелил их. Особенно одно.

Оно, гонимое вечерним низким ветром, прихотливо двигалось по болоту. Вон, прошло в промежуток озера (бывшего) и Коровьего болота и направилось к Безымянной Луже.

Столько вокруг нее росло ежевики! И утки так хорошо, так густо шли над этим местом. (Они улетали ночью кормиться на поля, а по утрам прилетали и рассаживались.) Каждая убитая влет утка здесь проваливалась в бездонную яму переплетенного ежевичника. Ища ее, устав до смерти, можно было срывать ягоды и бросать их в перегоревший, запекшийся рот.

Каляев вздохнул и вспомнил ту прихотливую газету. Поглядел, ожидая, что она уже легла и он не найдет ее взглядом.

Белое пятно двигалось, и Каляев догадался, что это не газета, а Цезарь. Пришел сюда!

Раньше он успевал его схватить либо здесь, на дороге, либо тот уходил на Марьяновские болота, до которых еще десять километров. Но сегодня Цезарь незамеченным прошел мимо него и вот охотился здесь, на умерших болотах.

Каляев обрадовался, даже крикнул ему и рукой махнул. Но тут же рассердился. Вынув из кармана поводок с защелкой-карабинчиком, он спустился вниз.

Его план был прост — взять Цезаря на поводок, вернуться к дороге и ловить машину. А там, приехав домой, выкупать собаку и, наконец, прилечь.

Когда-то вдоль болот шел проселок, вполне приличная дорога. С одной стороны проселка лет десять строили шоссе, возя на конных подводах щебенку. С другой стороны дороги лежали болота, мелкие, заросшие водяными лютиками. Те густо цвели и желтили воду. И если Каляев рвал их, то пальцы его долго горчили.

Сейчас же, попав башмаками-плетенками в мешанину автомобильных следов, грязи и фиолетового шлака, Каляев прогнал виденье лютиковых болот и стал деловитым и осторожным. Посмотрел на часы — ого! Время!.. Прикинул дорогу к исчезнувшему белому пятну Цезаря и выбрал ориентир — огромнейшую черную кучу и повисшую над ней, как звезда, далекую лампочку.

А грязи-то, грязи…

Снять штиблеты?.. Опасно. Здесь проволока, битое стекло. Каляев подвернул брюки, прыгнул на горку шлака, обошел лужи с нефтяной радугой, обогнул ржавую железную бочку и ступил на обгоревшие клочья ваты.

Да, здесь свалка.

За кем охотится Цезарь на этом огромном кладбище городской ерунды? Неужели сюда залетают кулики?

— Фью, фью, — свистал Каляев. — Цезарь!

…Когда он дошел до огромной кучи, то был перепачкан до колен и поцарапался о проволоку.

— Чего доброго, так и кровь заразишь, — бормотал Каляев, меся ногами тяжелую грязь.

Он вышел к луже.

По краю ее, выпачканный по локотки, брел Цезарь. Двигался неловко, короткими шажками.

По временам он падал и пачкался в жирной грязи. Но вставал и шел, подняв нос. Будто чуял!

Каляев даже испугался, увидев, что пес ведет по дичи.

Неужели среди шлака, тряпок, старых газет и жирной грязи сидит кулик, сумасшедшая птица, залетевшая на свалку по старой памяти? Каляева пронизало любопытство — увидеть. Он побрел следом за собакой.

Цезарь шел странной шаткой походкой. «Нездешней», — думалось Каляеву.

Пес не слышал идущего хозяина, хотя промежуток был всего в несколько шагов. И Каляеву показалось, что он так, не человек, пустая тень.

Вдруг Цезарь стал. Да, была стойка, каталепсия, вытянутость тела. Нос его указывал прямо и точно на дичь.

Каляев всматривался, таращил глаза, ища птицу. Но лежала всякая ерунда: банки, камешки. От страшной же уверенности Цезаря временами, когда Каляев отводил усталый взгляд, они становились птицами, перебегали на тонких лапах, качали носами, вспархивали.

— Цезарь, Цезарь, — шептал Каляев. — Что ты со мной делаешь…

Тот брел к следующему бывшему болотцу. И — чует дичь, чует… Вот сбился, вот он берет птицу на чутье низом, по следу (значит, кулик и вправду бежал). Но поднял голову, твердо, уверенно взял струю воздуха и пошел.

Цезарь уходил в сумерки — белая шаткая фигура, не то оживший бумажный лист, не то призрак охотничьей собаки.

Каляев подбежал к нему, схватил и выпустил — такое твердое, такое напряженное тело.

А вокруг сумрак, в нем лужи, вобравшие в себя остатки небесного света.

И ревело, светилось шоссе…

Цезарь упорно шел за перепархивающей птицей, делая стойку за стойкой. Каляев поверил в эту птицу. Он даже видел ее, мелькающую.

Она бесшумна, тень ее расплывчата, словно пролитые чернила. Но она есть, она летит знакомыми местами (они идут ими).

Вот бывшее озерцо Ежевичное… Здесь Цезарь (лет девять тому назад) делал первую стойку, здесь они нашли убитого кем-то дупеля: он, распластавшись, лежал на воде. Цезарь подал его Каляеву. Сам, без приказа! А на этом лужке (сейчас заваленном шлаком) они превосходно поохотились в свое время, взяв подряд семь дупелей.

…Взошла луна, большая и нежная. Она бросала призрачный колдовской свет, хотя и стояли на ней автоматические аппараты (шоссе теперь казалось светящейся трубой, по которой в город перекачивали автомобильный рев).

Светила луна. Уходило в темноту неприличие свалки. Вспархивали птицы. Плыл в воздухе силуэт Цезаря, колыхаясь, будто лист.

Каляев шел за Цезарем и вспоминал: вот здесь он славно охотился за утками, а здесь стрелял бекасов. По ту сторону озера шел чемпион стенда Макаров, волновался, глядя на них с Цезарем, и мазал, давая промах за промахом…