Соля сорвала со стекол желтую и ломкую от солнца газету, открыла створки. Потянуло ночной прохладой, влажной, вязкой, звучной от комариного гуда. Быстро пристроила на створки марлю: налетит комарье, сон не сон, всю ночь будешь отбиваться. А Гутя Куркина особенно не терпела комаров. Отмахивалась от них так, словно они были ядовитыми мухами. В предвоенные годы Гутя нет-нет да и упархивала по большим праздникам в район на танцульки. Но комариное отродье и там не давало житья. Вот Гутя и начала составлять противокомариную мазь: часть бензина, часть дегтя, часть колесной мази, часть хозяйственного мыла и еще разных разностей. Однажды ей все-таки удалось найти пугающий состав: колесной мази взяла две части и дегтя две. Ни один комар не подлетел к ней в этот вечер. Но и ухажеры тоже обходили стороной.

«Сегодня Гутьке не до комаров… Вон как суетилась вокруг баньки… Слушай, Солька, а чего тебе вечер одной куковать, пойди к ним, на чужое счастье издали посмотришь… и то хлеб!»

Соля отлила из полукорчажки в двухлитровую крынку, завернула ее в полотенце и вышла за ворота.

«Без приглашения-то нетодельно переться в гости, а? Все ж у них своя семья, свои дела… А, не объем, не опью, посумерничаем, и домой… Вечер-то вон какой, сказка! Не бока же належивать с такой рани!»

Так Соля успокаивала себя, придумывая предлог для захода к Куркиным. Но перед самыми воротами остановилась, рассердилась непонятно на кого: «Какой это повод, вечер? Хороша погодка, дак гуляй по улице, комаров корми, а нечего семейных людей беспокоить!» Хотела было совсем повернуть к своему дому, но не смогла, ноги будто приросли к земле.

«Че со мной творится, никогда такого не бывало… Стоко вечеров одной скоротано, стоко ночей одной ночевано, а сегодня… A-а, седни ж война кончилась… Погоди, Солька, какую чушь ты несешь? Как седни война кончилась? Для всех ее венец был в начале мая. В начале мая, Солька! В черемуховые холода!»

Соля помнила этот день. Собрались сеять. Накануне вечером в поле агрегаты вывели. Полдеревни жило на заимке, и письма первым делом почтальонка заносила туда. На заимке и оставалась на денную работу, в посевную дел невпроворот. И семена подработать, и подвезти их к сеялкам, и севачам помочь, тракторы опять же воду и солярку требуют, трактористы — горячий обед… Да мало ли куда руки сгодятся в посевную. Вот и подсобляла Соля по мере сил, получая негустую надбавку к почтальонскому минимуму. Да и не могла без людей в полупустой деревне день и вечер отводить. И ждали ее на заимке, чего там говорить: кто со страхом, кто с надеждой, кто просто с разговором. Новости районные Соля узнавала на почте первой, рассказывала селянам — худые или хорошие — во время обеда, который и в посевную, и в уборочную, и в сенокос назначался на одно и то же время, на полдень, двенадцать часов.

В первых числах мая, обманутая теплыми дождями и ласковым солнцем, распустилась черемуха. А с восьмого на девятое ухнул снег, самый настоящий снег, по-зимнему плотный. Поутру девятого на полях снег сошел, а в колках остался. Особенно красивы были черемуховые островки, будто сахарные головы, стояли они посередь дегтярных полей. Заваривай чай, бери щипцы, садись к колонку, откалывай сахарок по кусочку да и чаевничай, сколько душа желает. Черемушный дух, смешиваясь с запахом свежевыпавшего снега, кружил голову, будто это был не обыкновеннейший весенний воздух, а аромат неведомого доселе напитка, изготовленного за одну лишь ночь самой матушкой-природой.

Соля любила это чудо природы: снег на цветущей черемухе. И когда случалось такое, она подолгу стояла в белом безмолвии, даже своим дыханием боясь нарушить неземную красоту, хоть и была деревенской жительницей и хорошо знала, что такое черемуховые холода для личной огородной посадки, для общих колхозных полей.

Но в тот майский день Соля бежала бегом по сказочному окаменелому царству, она несла своим односельчанам два слова — кончилась война! Правда, прибежав на становье, она так и не сказала эти слова, а только сквозь слезы, запыхавшись, едва сумела произнести: «Девоньки-голубоньки-светлушечки…» И этого было достаточно. Весть о конце войны ожидалась как самая важная, самая великая. Ждали и те, чьи мужья, братья, отцы написали в солдатских треугольничках донельзя просто: «Ответа не шлите, потому как сам скоро буду дома», и те, кто получил «казенную» бумагу, до жути коротко сообщавшую, что ждать с фронта некого.

— Девоньки-голубоньки-светлушечки… — и все стало понятно.

Черемухозые холода скоро спрянули, ушли, и земля, словно очнувшись от глубокого обморока, зажила своей обычной жизнью.

В тот день, пожалуй, единственный в жизни, Соле захотелось побыть одной. Она ушла с заимки, ставшей вдруг шумной, веселой: нерабочая холодная погодка, весть о победе да наличие в деревенской лавке красного вина давали повод и возможность для веселья.

А Соля шла мимо оледенелых черемух и им, этим снежным черемухам, шептала: «Девоньки-голубоньки-светлушечки…»

…Так и не решилась зайти Соля к Куркиным. Больно уютно и неприкосновенно светилось оконце подсобной комнатушки, в которой по зиме хранилась разная разность — от кругляшей мороженого молока до старого комода, — а по весне и лету Гутей устраивался над кроватью полог. И не так жарко спать, дощатые стенки сеней быстрее выпускают денной жар и набирают ночную прохладу, и от комарья есть спас, мошкара набивается по какой-то непонятной привычке больше в дом. За коленкоровыми задергушками Соля четко различила силуэты Гути и ее мужа Матвея.

«Счастливые, — подумала Соля. — Хоть кто-то после этой войны остался счастливым — и то ладно…»

Повернувшись, она направилась к дому.

Под крышей резко белели доски, отфугованные Лешкой.

«Ишь ты, мужичок-комарик, дом сам перекрывать удумал!»

А с сеновала доносился ядреный, как у мужика, храп «комарика».

— Леш, перевернись со спины на бок, — сказала Соля.

— Щас, — сквозь дрему ответил сын. — Токо сон досмотрю.

Соля села на крыльцо, уже охолодавшее, скользкое от первой росы. «Надо же, какая ранняя роса, — подумала Соля. — Какая ранняя…»

Теплый летний вечер, спокойствие и лад в природе усиливали чувство одиночества, необъяснимой тоски. Никогда еще Соле не было так тяжело, как в этот предночной час, наполненный нудным комариным гудом, грустными трелями коростелей в лугах, дурным уханьем филина на пасеке, хлесткими хлопками выстрелов охотников на озеринах.

«Одна, бог ты мой, одна!..»

Соле вдруг захотелось заплакать, разреветься горючими, пусть беспричинно, для себя одной. Она не плакала, даже когда получила «похоронку» на Степана, вообще не знала, умеет ли плакать. Все тяготы, свои и чужие, сносила сердцем, завоевав тайное почтение мужского населения родной деревушки и непонятливость женской: это что же за диво такое — баба без слез? До войны ее за эту бесслезность недолюбливали, придумывали разные обидные прозвища, в военное лихолетье стали уважать, потому как ее сила вселяла надежду и веру в других, помогая выжить в горе, выстоять в беде.

«Бог ты мой, и слез-то нет, какая-то я ненормальная, что ли…»

— Здравствуй, Солюшка, — услышала Соля тихий голос. Макрины Осердьевой. — Сумерничаешь?

— Сумерничаю.

— Водичка-то, чай, в котле осталась? И жарок? Сохранился в каменке жарок?

— Сколько хочешь, Макринушка.

— Дозволишь?

— О чем ты спрашиваешь, Макринушка!

Соля вдруг повеселела. Словно угадала Макрина, что тяжело сегодня почтальонке. Трудный вечер выпал. Вот и подошла, несмотря на темный час. Ничего, керосин есть. Правда, пополам с отработкой, но все же светит, видно, где кадушка, где полок. Заправить надо лампу, быстро заправить.

— Спасибо, Макринушка, тебе, — засуетилась Соля, зажигая лампу-семилинейку.

— Тебе, Солюшка, спасибо. Мне-то за че? Прикатилась на все готовое. Седни коровенка моя обезножела, вот и бегала в район за ветелинаром. Уж не обессудь, что не подмогнула.

— Какой разговор. Зола на шшолок в уголке ссыпана, заваришь сама.

— Заварю, миленькая, заварю.

За Макриной Осердьевой пришла Мария Полу-шина.

— Ремезково гнездышко для тебя отыскала, — сказала Мария. — Вот, держи, в горенке повесишь.

Принести в дом ремезково гнездышко — по народному поверью считалось осчастливить хозяина. Редко кому удавалось отыскать в тальниковых и смородинных чащах гнездо ремезка, заброшенное, уже без яичек и птенцов. А вот Мария как-то нашла и не в свой дом доставила «счастье», а в ее, Солин.

Анфиса Колодина принесла закваску. О закваске шел разговор третьего дня, потом Соля и забыла, квашню заводить раздумала, разжилась в районе магазинным хлебом, а вот Анфиса запомнила. Отдав закваску, немного посидела, приложилась даже к стакашку с белой брагой, что особенно удивило Солю. Раньше Анфиса сердце держала на почтальонку, не только обходила стороной дом Соли, но и не здоровалась на улице. А сейчас вот выпила, сказала со смешинкой: «Хорош квасок, да поздноват часок!» И ушла так же незаметно, как и появилась.

Гутя заглянула в ограду.

— Солька, мне поблазнило или ты на самом деле подходила к нашим воротам?

— Подходила, — созналась Соля.

— А че не торкнула?

— Да больно… больно хорошо светилось ваше оконце. Не решилась на беспокойство.

— Интелего! — презрительно сказала Гутя. Почему-то она не любила слово «интеллигенция», и если хотела кого-то уколоть, то говорила «интелего!»

— Повинилась я Матвею во всем, повинилась, как ты и советовала.

— Ну и что?

— Простил. На первый раз, грит, за измену советскому воину-освободителю прощаю. Спасибочки тебе!

— За че?

— Ну, ты ведь меня надоумила признание совершить.

— Повинную голову топор не сечет.

— Вот и он так сказал. А потом поцеловал. Я аж задохнулась: минут па пять! Никакого сравнения с Ферапонтом.