Капризная печка, сначала неохотно принимавшая угощение, неожиданно вошла во вкус, громко зачавкала, затрещала, и вскоре ее деликатное пищеварение совсем наладилось. Появились первые более или менее надежные языки пламени, послышался гул в трубе, и тут же по всей избе распространился запах дважды зажаренной птицы.

Малыш закрыл заслонку и победно глянул на Ленку: вот, мол, и нас не пальцем делали.

Ленка, робко улыбнувшись ему в ответ, стала молча разбирать сумку.

Малыш полез в подпол, долго там шумел, матерился, налаживал какое-то освещение, потом затих на время, и на поверхности пола сама собой образовалась трехлитровая банка соленых огурцов, за ней появилось ведро прошлогодней рогатой картошки, и в конце, как солнышко, взошла довольная физиономия Малыша.

В этом старом заброшенном доме Малыш словно отходил, отогревался от холода равнодушной московской зимы, и впервые за многие дни на его лице играла беззаботная и какая-то блаженная улыбка. Весь он расслабился и помолодел, и хотя и раньше выглядел гораздо моложе своих лет, в этот день стал особенно похож на того сентябрьского мальчишку, который смеха и шалости ради привлек Ленку к воровству с книжных прилавков.

Пока Малыш ходил за водой, Ленка чистила на газете картошку.

Он вернулся, наполнил водой умывальник, подключил газовый баллон к плите, зажег огонь и поставил вариться картошку. В общем, вел себя как заправский хозяин, удивляя Ленку смекалкой и выдумкой.

Все это время они почти не разговаривали друг с другом, а только обменивались быстрыми, одобрительными взглядами и вскоре это искусственное безмолвие превратилось в настоящую игру.

– Ну, как картошка? – спрашивали лукавые морщинки у глаз Малыша.

– О-о-о! – круглила брови Ленка.

Потом она накладывала в его тарелку салат и тут же гордо вздергивала подбородок.

– Брависсимо! – отвечал китайский болванчик, восхищенно качая головой из стороны в сторону.

– Еще будешь? – предлагала Ленка, поддевая на вилку картошку.

– Наелся! – Малыш выпятил свое тугое пузо и постучал по нему ладонями.

– Чай, кофе, потанцуем? – Ленка показала пальцем сначала на чайник, потом потрясла у него под носом пакетиками с растворимым кофе, и в конце изобразила что-то слабо напоминающее танец живота.

Малыш сделал оскорбленное лицо и стыдливо прикрылся салфеткой.

Ленка надула губы и, уперев руки в боки, пошла на него.

– Даже не пытайся! – вдруг заорал он.

– Что не пытайся? – оторопела Ленка.

– Даже не пытайся меня совратить!

– Ах, ты, значит, так! – Она стала искать глазами, что бы такое схватить в руки, но в это время Малыш, выскочив из-за стола, ловко взобрался на печку.

Он выглядывал оттуда, как Емеля, а она бултыхалась внизу, будто щука в проруби. Закончилось тоже все по-сказочному – по щучьему велению, по Емелиному хотению. Ленка, не без помощи Малыша, взгромоздилась на печку, и там, среди пуховых подушек и лоскутных одеял они вместе исполнили зажигательный танец животов под нескончаемый аккомпанемент потрескивающих в печи поленьев.

Потом Малыш мгновенно уснул и впервые за многие дни спал спокойно и крепко, как и подобает всем нормальным малышам.

Ленка лежала рядом и боялась пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть возвратившееся счастье. Она смотрела на темный закопченный потолок и беззвучно шевелила губами:

Этот свитер, колючий бес, я сниму, чтоб остаться без... обороны, щита, тепла... Вот и все... И твоя взяла...

Но всю ночь не гореть свече, я усну на твоем плече... Снег, подлец, все идет, идет... И не час, и не день, а год...

И останется только дверь между снегом и небом... Верь, что останемся только мы... на пороге большой весны.

Эта ночь стала последней счастливой ночью в Ленкиной жизни.

Наутро все дороги к станции были бережно и надежно укрыты снегом. Малыш, еще вчера так радовавшийся теплу, утром резко сник и посуровел. Он опять, как и в городе, стоял у низкого окна и курил в форточку.

Лето снова кинуло Малыша, да и весна унеслась лету вдогонку, оставляя у себя за спиной лишь неискреннее сожаление и немыслимые сугробы последнего апрельского снега.

До города их довез беззаботный веселый дачник. Всю дорогу он разговаривал сам с собой, сам с собой шутил и сам радостно ржал над своими шутками. Все это время Ленка и Малыш сидели на заднем сиденье и молчали.

Они молчали, ожидая электричку, потом безмолвствовали, пока ехали в ней, ни слова не проронили в метро, дошли в полной немоте до дома, поднялись молча в лифте и только, войдя в квартиру, Малыш наконец соизволил разжать губы:

– Мне надо побыть одному, – сказал он и скрылся за дверями кабинета.

Ну вот, кажется, и все, подумала Ленка.

Я больше не могу.

С меня хватит. Любовь любовью, а жить мы будем врозь. Сколько можно? Сколько уже можно, я вас спрашиваю? Сколько можно надо мной издеваться? Сколько можно испытывать мое терпение? Какие они, блин, тонкие! Не лезьте им в душу своими грубыми лапами! У них, видите ли, поиски, у них – искания, у них – страдания по поводу и без. А мы такие толстокожие, такие непонятливые, такие примитивные, неумные, пошлые, косноязычные, закостенелые, закоренелые, тупые...

Так что ж вы нас терпите? Что ж не изгоняете? Что ж не посылаете на три до боли знакомых буквы? Пшла отсюда! Корова! Пшла! И жест ладонью такой характерный – снизу и резко вверх, как будто отгоняя назойливых насекомых. «Пшла, корова! Пшла!»

Или мы сами должны проявить инициативу? Сами врубиться, догадаться, допереть? Собирай манатки, дурочка, твое время истекло! Любовь! Как много в этом слове... Говорили же люди добрые, занимайся профилактикой, тогда и лечиться не придется. Ее еще в зародыше надо было удавить, любовь эту, была же такая возможность. Нет! Куда там! Только от пуза избавилась, а уже полетела на крыльях смотреть на «свет в твоем окне». Как он дорог мне! Как он дорого, перемать, мне обошелся!

Кто в наше время может позволить себе так расслабиться, так отчаянно воспарить, взметнуться под облака и зависнуть там, в легкомысленно-фантомном состоянии, рискуя каждый раз попасть под прицельный обстрел доброжелателей. Остерегали умные люди: куда ты лезешь? На фига тебе эта, богу душу мать, богема? Он же больной! Неужели ты не видишь? Больной на всю голову! На всю душу! На все сердце! Легкие, печенки, почки... На все готовый суповой набор...

Что мне делать с тобой, Малыш? Чем я могу тебе помочь? Чем взбодрить тебя, чем отвлечь, чем порадовать? Может, правда, свалить по-тихому, оставить тебя одного, раз тебе так этого хочется?

А может, взять молоток – и по башке? Так, чтоб проняло. Чтоб заметил, что не он один тут живет и мучается. Что рядом с ним тоже как бы люди. И у них тоже есть свой суповой набор!

Надо успокоиться, надо обязательно успокоиться.

Ленка прошла на кухню и поставила на газ чайник. Потом села в свое любимое кресло и вцепилась пальцами в подлокотники. А теперь завяжите мне глаза, чтоб я наверняка поверила, что нахожусь на электрическом стуле. Ваше последнее желание, мэм?

На улице досадливо грохотал чей-то отбойный молоток.

– Заткнись! – заорала Ленка.

Молоток захлебнулся и сдох.

Почему-то сразу стало легче.

А может, не молотком? Может, лучше словом? Ведь оно, как ни крути, было первым. Но каким таким словом? Чем вы нас можете удивить? Ну, я не знаю... Попробовать-то можно? Зря время потратите. А все-таки? Не советую. А я рискну. Сделаю еще один шаг навстречу, с вашего позволения. Ну-ну, бог вам в помощь. Ну-ну...

– Малыш, – Ленка тихонько поскреблась в дверь, – открой мне, пожалуйста...

За дверью молчали.

– Малыш! – Ленка уже не стучалась, она прислонилась к стене и рассеянно рассматривала рисунок на плафоне бра.

Модерн, начало века, отметила она про себя. Красиво.

– Малыш!

– Ну я просил же...

– Нам надо поговорить, – настаивала Ленка.

– Прямо сейчас?