И Руй Диого был уверен, что дед, сидевший на стуле, желая его поздравить, повернется к нему и встанет.

Стоял январь. На землях Релвасов люди казались замершими и замерзшими. Каждый мирился с выпавшим на его долю «счастьем» — другого выхода не было.

И только коты были взволнованы и искали любовных приключений в окрестных лесах имения «Мать солнца» и на крыше господского дома. Сюда из голодного Алдебарана забрела рыжая кошка, рыжая в белую полоску, и принялась расточать неизвестные до сегодняшнего дня ласки местным господским котам. Никогда еще в имении «Мать солнца» не слышали такого мяуканья, даже луне за всю ее жизнь не довелось послушать такого громкоголосого хора.

Слуги были явно обеспокоены, не придет ли в ярость старый хозяин.

— Должно быть, он не слышит. Ведь ему сто десять лет… Крепкий старик.

Кухня господского дома тоже никогда не знала такого воровства. «Это все коты», — уверяли слуги. Свежей рыбе спастись от их цепких когтей не удавалось: во время готовки со стола исчезал самый лучший кусок. А ночью у этих тварей шел пир горой, пировали с рыжей кошкой и дрались. Дралось все кошачье отродье, даже кастраты, конечно же не за даму, это ясно, но за утраченную приятную, спокойную жизнь. Ведь тем, кто привык к покою, беспокойство не нужно.

Вот тогда-то один кот-лирик и решил преподнести рыжей красавице живую птичку. Он был совершенно уверен, что та получит особое удовольствие, когда такое лакомство окажется в ее лапках. Полный любовного пыла, кот притаился на крыше господского дома, где высилась Башня — самое любимое место для лесной птичьей стаи. Здесь все карнизы были увешаны лепившимися к ним гнездами, а воздух полнился птичьими голосами. Взобравшись как можно выше, кот изо всех сил старался дотянуться лапой до голосистых пернатых. Но безуспешно. Однако в своем намерении кот-лирик был тверд.

И в одно январское утро, все еще балуемое теплыми лучами солнца, кот, изучивший со всем тщанием птичьи повадки, растянулся на крыше и прикрыл свои хитрые глаза. Слетавшие на крышу воробьи нет-нет да задевали его своими крыльями. Они прилетали и стайками и поодиночке, и вот один из них, такой пухленький, пробежал по карнизу, клюнул росшую на ней травинку и, собираясь зачирикать, повернулся к коту хвостом. Тут-то кот и открыл свои глаза, рассчитал силы, разделявшее их расстояние и бросился на воробья.

Перепуганный воробей поспешил на соседнюю черепицу и, нервно захлопав крыльями, стал биться в окно Башни, не понимая, что перед ним стекло. Кот, тоже не видящий стекла, ринулся туда же. А так как у него крыльев не было и весил он значительно больше перепутанной птахи, то пробил головой стекло и оказался в Башне. Сердце кота забилось от страха, когда перед ним предстала внушительная фигура землевладельца, сидящего на стуле, который жучок-древоточец точил и точил… Коту показалось, что Диого Релвас встает, и он тут же, сделав три прыжка, выскочил в другое окно, разбив стекло вдребезги.

В Башню влетел ветерок, тихий, как легкое дыхание. Но к ночи ветер усилился, стал зло завывать, играя ветвями деревьев и налетая на крепкие стены господского дома.

И Диого Релвас рассыпался. Первый порыв ветра унес его руку, второй — голову. Он походил на известковую куклу. Бальзаматор предупреждал Руя.

— Мерзавцы! — закричал потерявший голову Руй, бросая вызов всему миру. Тому безумному миру, безумному и неблагодарному, который забыл, чем обязан Релвасам, и отказывался следовать за ними в средневековый рай. Но он заставит его, этот Мир, обрести утраченный покой, утраченный из-за пустых идей, вызревших в беспокойных и злых душах.

«Я прижму их как следует, я им покажу!» — думал он, заходясь во гневе. Он ведь предвидел, предчувствовал. Кто же организовал убийство деда? Святого! Кто его совершил? Боже! Это все они, либералы, они везде и всюду и служат тем, кто ненавидит цивилизованных людей. Но он им покажет, он ответит им тем же. Теперь они использовали свежий воздух, чтобы покончить с дедом — драгоценной реликвией святой патриархальной жизни. Самое ужасное, что теперь он не сможет посадить его у окна, чтобы все видели, что он жив, жив… Выходит, нужно объявить о его смерти?!

— Нет, нет. Никогда! Только не это… — ответил он сам себе. — Что примется делать весь этот сброд?… (Сбродом для Руя Диого была и его собственная семья, страстно желавшая получить наследство, и так называемые друзья, готовые его предать, и враги — враги внутренние, враги внешние и все прочие, вместе взятые…)

И тут ему пришла одна мысль, мысль, от которой на его лице заиграла улыбка.

«Если они считают, что таким образом победят меня, то они ошибаются. Теперь, когда старика нет и некому меня наставлять, они узнают почем фунт лиха… Настоящая власть Релвасов придет теперь, со мной, вот так-то! Завтра же я покажу им где раки зимуют — выставлю чернь из имения „Благо божье“. Они думают, что если обрабатывали эту землю более ста лет, то она принадлежит им? Обманываются! И если они ее добром не оставят, я возьмусь за них как следует. Власть на то и дана, чтобы ею пользоваться!.. Земля — моя и должна быть возвращена законному владельцу».

Тут он вспомнил, что дед с гордостью не раз рассказывал ему об этих людях, но пришел к заключению, что дед только мешал ему сделать то, что давно пора. «К черту либерализм!» Руй Диого подошел к месту, где лежала пыль от Диого Релваса, и осторожно поднял ее вместе с курткой и севильскими штанами. Открыл окно, посмотрел вокруг и решил стряхнуть вниз, предоставляя ветру возможность развеять эту тонкую белую материю. Такую тонкую и такую белую, что над Алдебараном тут же повис туман, повис, затянул все вокруг плотной пеленой удивительной белой ночи, которую сторожили стервятники, готовые напасть на любого, кто нарушит сладкий покой ископаемых чудищ.

Если бы Диого Релвас приехал в поселок днем раньше или несколькими часами позже — кто знает? — возможно, маляр Норберто и поднялся бы перед ним с кепкой в руке, чтобы, услышав приказ землевладельца и почтя его за честь, оказать ему эту услугу — принести газеты.

Однако в тот жаркий день, ничем не примечательный среди прочих, этот человек самым неожиданным образом перевернул и мою жизнь. Кому довелось бы увидеть Норберто, уже пораженного болезнью, утратившего подвижность, ослабевшего, почти не способного держать в руках малярную кисть, вряд ли мог предположить, что благодаря его гордости и мужеству, хотя их и родило разочарование, наш могущественный сеньор будет выброшен из седла.

Возможно, в тот самый момент маляр Норберто, унаследовавший ярость не одного поколения, жившего в страхе, был действительно побужден к действию борьбой землекопов за Ассоциацию, но он явился тем — это точно, — кто ускорил освобождение нашей смелости, что находилась в заточении. Сами того не ожидая, мы вдруг освободились от рекрутского, разъедающего душу страха, родились для радости, для смеха над мифами. Ведь нет ничего более полезного и нужного для тех, кто всю жизнь был обижен и жил в страхе, как получить возможность смеяться.

И в этом до грубости безжалостном смехе смешивались — да и нужно ли было их разделять? — слезы, пролитые от радости, и слезы, пролитые от горя, так как и те и другие необходимы были людям, которые столько страдали.

Все многочисленнее становится кружок зевак у входа в кафе: здесь щеголеватые участники сельской корриды — боя бычков-первогодков — и землевладельцы; сюда подходят бродяги, чистильщики сапог, продавцы лотерейных билетов; и почти все они молчат, кто от изумления, кто от зависти, в глазах у всех возбуждение, а иногда взгляд становится отсутствующим: человек дал волю воображению. Чудится ему, наверное, что мчится он по шоссе и рядом с ним еще кто-то — кто-то такой, в чьем обществе ему никогда не бывать; сидят себе в двух глубоких черных кожаных креслах без ножек, а между креслами, около рычага переключения скоростей, — никелированная пепельница.