Все засмеялись.

— А я со своей стороны могу вам сообщить, что Макса у нас звали Куль Макс, — вставил я. — Его ничто не могло вывести из себя.

— Таким он и остался, — сказала юристка, подмигивая Максу.

— Я бы попросил вас! — шутя пригрозил Макс — Итак, леди и джентльмены, или, следуя примеру нашего друга, джентльмены и леди…

— Ну, Макс, тебе я этого не прощу! — с притворным возмущением воскликнула девушка.

— Давайте устраним все эти затруднения. Будем называть друг друга просто «товарищ», да? — с нервным смешком предложил европеец, и я понял, что в отличие от остальных он все принимает всерьез.

— Правильно! — поддержал его профсоюзный деятель.

— Да, но я уже не раз говорил, что не хочу давать повода объявлять нас коммунистами, — сухо сказал Макс — Мы не можем себе это позволить, это нас сразу угробит. Наши противники будут показывать на нас пальцем и кричать: «Посмотрите на этих безумцев, они хотят, чтобы все было общее, даже жены». И тут нам конец, это же ясно.

— Не знаю, не знаю, — сказал профсоюзный деятель. — По-моему, наша беда в том, что уж больно мы пугливы. Мы считаем себя нейтралистами, но стоит нам услышать слово «коммунист», как мы начинаем трястись от страха и готовы наложить в штаны. Прошу прощения, — добавил он, обращаясь к пашей единственной даме. — В январе я был в России. Недавно меня спросили, зачем я туда поехал. Я ответил: нельзя все время смотреть в одну сторону — шея одеревенеет.

Мы расхохотались, и европеец смеялся громче всех.

— Я понимаю, Джо, но… — начал было Макс, но Джо не унимался.

— Нет уж, прости, Макс, — продолжал он, — я говорю серьезно. В конце концов, свободные мы граждане или нет?

— Нет, — сказал Макс, и все снова расхохотались, не исключая Джо, у которого, видимо, сразу исчез запал.

Я был поражен спокойной уверенностью Макса. Он отлично ориентировался в обстановке, и вера в свое дело сочеталась в нем с практическим чутьем и здравым смыслом.

Помню, как-то раз он сказал мне: «На очередных выборах нам не победить». Собственно говоря, это было очевидно, и его предсказание не свидетельствовало об особой прозорливости. Но сколько мы видели партий, которые вырастали, как грибы после дождя, громогласно возвещали, что на ближайших же выборах одержат победу по всей стране, а вслед за тем, как грибы па солнцепеке, усыхали и рассыпались.

— Наша задача, — говорил Maкс, — дать первый толчок движению, пусть даже слабый — рано или поздно это приведет к взрыву. Взрыв будет. Не знаю, когда и как он произойдет, но он неминуем. Такой застой и разложение не могут продолжаться до бесконечности.

— А где вы рассчитываете достать деньги?

— Кое-что у нас уже есть, — улыбнулся Макс, — во всяком случае, на предвыборную кампанию хватит. А подкупом избирателей предоставим заниматься ПНС и ППС. Мы только забросим несколько кошек на их голубятню и посмотрим, что из этого выйдет. В данный момент я собираю документальные свидетельства коррупции в верхах. Трудно представить, что там творится.

— Охотно верю.

Мы уже собирались ложиться, когда я шутя спросил Макса, сочиняет ли он по-прежнему стихи. Порывшись в бумагах, он отыскал листок со словами песни на популярный мотив — он написал ее семь лет назад, в дни упоительных надежд, вскоре после провозглашения независимости. Теперь он пел эту песню, как панихиду. И поверьте, слезы выступили у меня на глазах — я оплакивал надежду, которая умерла, едва родившись. Если хотите, назовите это сентиментальностью.

Сейчас, когда я пишу эти строки, стихи Макса «Танец в честь Матери Земли» лежат передо мной, и я мог бы привести их целиком. Но невозможно передать словами трагическое чувство, овладевшее мною в тот вечер, когда Макс пел свою песнь, отбивая ногою ритм, и в памяти моей воскресали всеобщий подъем и светлые ожидания, воодушевлявшие нас семь лет назад. Теперь эти семь лет казались мне семью столетиями.

Я читал и перечитывал заключительную строфу. Бедная черная мать! Как долго ждала она, что сын ее вырастет, утешит ее и вознаградит за долгие годы позора и притеснений, а сын, на которого она возлагала столько надежд, оказался Нангой.

— Бедная черная мать! — сказал я.

— Да, бедная черная мать! — отозвался Макс, глядя в окно. После долгой паузы он обернулся и спросил, помню ли я еще Библию.

— Не очень. А что?

— Понимаешь, я впитал ее с детства, и ничего с этим не поделаешь. Ты ведь знаешь, мой отец англиканский священник… Вот ты сказал: «Бедная черная мать», и мне сразу вспомнилось:

Это любимый стих моего отца. Между прочим, он до сих пор думает, что нам не следовало прогонять белых.

— Быть может, он прав, — сказал я.

— Ну, нет, — возразил Макс — Отец так считает только потому, что лично он мало что выиграл от независимости. Просто-напросто с уходом белых не открылось ни одной вакансии, которую он мог бы занять. Епископом в его епархии уже был африканец.

— Ты несправедлив к своему старику, — сказал я, смеясь.

— Послушал бы ты, что он говорит обо мне! В последний раз, когда мы были у него с Юнис, он сказал: «Похоже, у тебя больше надежд на сына, чем у меня». Вот какими шуточками мы обмениваемся.

— Ты у него единственный сын?

— Да.

Мне стало завидно.

— Знаешь, Одили, — сказал он, помолчав, — я не верю в провидение и все такое прочее, но ты приехал как нельзя более кстати. Видишь ли, мы собирались назначить в каждый район страны способного и деятельного организатора. Теперь ты с нами, и нам не придется ломать себе голову, кого направить на юго-восток…

— Я сделаю все, что в моих силах, Макс, — ответил я.

Я узнал от Макса много нового, но, пожалуй, больше всего меня поразило то, что формирующуюся партию тайно поддерживает один из министров.

— Что же он делает в правительстве, если так им недоволен? — наивно спросил я. — Почему он не подаст в отставку?

— В отставку? — рассмеялся Макс — Ты что, забыл, где мы живем? Ты не в Англии, Одили. Не говори глупостей.

— Какие же это глупости? — возразил я горячо, быть может, даже слишком горячо.

Я прекрасно знал, и мне не нужно было напоминать, что мы живем не в Англии, что у нас уходят в отставку или меняют флаг только тогда, когда это выгодно. Так поступили несколько лет назад десять вновь избранных членов парламента от ПНС, которые дружно перешли в ППС, сразу обеспечив этой партии устойчивое большинство. Они получили за это министерские посты, а если верить слухам — еще и кругленькую сумму наличными каждый. Все это было общеизвестно, но мне думалось, что наша партия должна вступить на политическую арену незапятнанной и чуждой циничной философии своих противников.

— Я понимаю твои чувства, Одили, — сказал Макс несколько покровительственным тоном. — На первых порах я и сам придерживался тех же взглядов. Но надо трезво смотреть на вещи. Возьми такого человека, как Нанга. У него четыре тысячи фунтов жалованья да всякие там… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю. А сколько он зарабатывал, когда был учителем? Фунтов восемь в месяц, не больше. Так неужели ты полагаешь, что такой человек выйдет в отставку из принципиальных соображений? Подумаешь, какая важность!

— Если только он вообще имеет представление о принципах, — высокопарно добавил я.

— Вот именно… Я вовсе не хочу сказать, что наш друг в правительстве и Нанга — одного поля ягода. Нет, это настоящий патриот, и он без колебаний подал бы в отставку, если бы считал, что это действительно необходимо. Но, как он сам говорит, не кончают же люди самоубийством всякий раз, когда они недовольны существующим порядком.