Теперь он не колеблясь идет вперед. Там, на морском берегу, близ темных глубин, у невидимой кромки волн, звук которых он слышит, он и переждет.

Но в это мгновение содрогается земля. Под ногами у них — нескончаемое громыханье мчащегося к порту железнодорожного состава, который сотрясает весь этот безмолвный, неземной пейзаж, пустынную набережную, пирс, строения и пустыри. Вагон проносится за вагоном, дробя ленту поезда на отдельные части, и в конце концов все пропадает в глубокой пасти туннеля, оставляя за собой лишь освещенную змейку рельсов.

Ухватившись рукой за перила спуска, с бешено колотящимся сердцем, Родван, дождавшись, пока все стихнет, сделал три шага, но тут пучок света, нацеленный на них, выхватил их из тьмы.

Родван хочет сделать еще один шаг, но не может сдвинуться с места, его ноги словно завязли в смоле. Ему кажется, что горячий пар поднимается вдоль тела, сковывает поясницу. Последним усилием Родван все-таки прислоняет спутницу к перилам, берет в ладони ее лицо и прижимается губами к ее губам. Роковое око луны выглядывает в этот миг и повисает над ними, словно пригвожденное к небу. Его дикий свет прорывается, как сквозь бред, и растворяет ночную тьму.

Слышится хохот, гаснет цепенящий луч фар. Губы незнакомки бесчувственно холодны. Она лишь чуть-чуть побольше приоткрыла свои удлиненные глаза. Их звездный свет, казалось, говорит: «Люби меня, как я тебя, живи, чтобы любить меня…» И, вслушиваясь в эти слова, Родван почувствовал, как что-то похожее на порыв ветра несется издали на него и обрушивается, ударяя волной прямо в грудь. Он снова взял ее лицо в ладони. Мертва.

«Эй вы там! Скорее! — кричит полицейский. — Она вошла сюда! Вот в это кафе!»

Поднимается гвалт. Слышатся голоса жандармов, свистки. Я возвращаюсь, выхожу к ним навстречу. Стоя в дверях, говорю полицейскому:

«Ну, что стряслось? Я здесь, как видите! Чего тебе от меня надо?»

В этот момент подбегает другой шпик и сообщает:

«Он уже закатил глаза, его бесполезно приводить в чувство!»

«Кто это закатил глаза?» — спрашиваю.

«Закатил глаза! Все, каюк ему!» — вопит первый полицейский.

«Я еще не оглохла», — говорю ему.

А он орет еще громче:

«На этот раз ты зашла слишком далеко! Пойдем с нами, Арфия!»

«А кто это все-таки отдал концы? И куда я с вами должна идти?» — спрашиваю.

Тогда тот, второй полицейский говорит:

«Горбун. Он больше не приходит в сознание».

«И весь этот шум из-за какого-то горбуна? — говорю. — Можно поспорить, что вы и не нюхали гор, когда там пахло жареным!»

«Для тебя это кончится плохо!» — вопит первый шпик.

Я отвечаю:

«Да он и так должен был сдохнуть рано или поздно! Так что то, что с ним случилось, — лучший для него выход!»

Они оба врываются в кафе и хватают меня за руки.

«Все, мы тебя забираем! На этот раз ты не увильнешь от ответа!» — орет первый полицейский.

Второй приказывает:

«Иди за нами, Арфия!»

«Вы что, собираетесь арестовать меня? — спрашиваю. — Ну-ка уберите прочь ваши лапы!»

Я высвобождаюсь от них. Говорю:

«По какому такому праву?»

«Пошли в участок!» — орет первый.

«Да, мы арестуем тебя», — подтверждает второй.

«Уж не комиссар ли Арсад собирается мне оказать гостеприимство?»

Я поворачиваюсь к людям, которые сидят в кафе, смотрят на все происходящее, но не роняют ни слова. Объясняю им:

«Не стоит волноваться. Пусть никто из вас не беспокоится на мой счет. Я скоро вернусь. Нам надо кое-что выяснить».

Какой-то тип бросает в мою сторону:

«Здесь нечего сказать! Все — как следует!»

Другой добавил:

«Вечно кто-то сует нос не в свои дела!»

«Хорошо сказано, товарищ!» — говорю ему.

И вот уже другой вмешивается в разговор:

«Но вы отдаете себе отчет в том, что ее ждет?»

И кто-то еще вставил:

«Вот так и получается: родишься на белый свет, оглянуться не успеешь, как уже надо откидывать сандалии! Только к чему столько суеты?»

Другой клиент, встав из-за столика, тоже спрашивает:

«Правда! Зачем?»

Только он сел, как вскочил еще один и тоже начал разговаривать. О господи! Так они все тут, пожалуй, ввяжутся в дискуссию! А тот уже, разведя руки в стороны, заговорил:

«Все будут спасены: и тот, кто прожил жалкую жизнь труса, и тот, кто пожертвовал собой во имя других! И даже тот, кто, сам того не желая, посягнул по воле божией на любовь и на доброту! И только тот не будет спасен, кто не умер, когда пробил его час! Сотрите грязный след на земле, оставленный этими проклятыми! Идите чистым путем! Мимо тех, кто видел смерть в лицо, но пережил ее и вернулся к живым! Сторонитесь их! Они портят людей!»

Какой-то парень начал подсмеиваться:

«А ну давай, брат полицейский, хватай ее! Я вам поставлю стаканчик, когда вы с ней покончите!»

«Человеку уже нигде не дают покоя!» — возмутился другой.

Меня увели в участок. Там второй полицейский сказал мне:

«Итак, ты была в маки в Илиле».

А первый закричал:

«Но революция окончена!»

«Ты пойми это, Арфия, — поддержал его другой. — Он прав. Надо смотреть в будущее».

Я сижу на скамье между ними и жду, когда меня введут в кабинет комиссара Арсада. Спрашиваю у них:

«А что, революция — это уже прошлое?»

«Абсолютно! — отвечает первый. Потом добавляет: — Всему свое время!»

Тогда я говорю:

«Когда же это пришло тебе в голову? Давно?»

А он мне:

«Не знаю! Но только я, как и ты, тоже совершал революцию!»

Другой сказал:

«Все еще находятся люди, которые никак не могут успокоиться и продолжают хвастаться прошлыми заслугами. Ну какая от этого польза?»

Его дружок добавил:

«Вот такие, как ты! Копия! Ну просто в точности как ты, Арфия! Зачем только это все, скажи? Ведь никто их не слушает! Люди уже устали от них!»

«Он прав, Арфия», — говорит второй полицейский.

А первый все не унимается:

«Ну что тебе надо, что ты себе воображаешь?»

Я им говорю:

«Так что же, значит, вы их всех похоронили?»

Они оба вытаращили на меня глаза.

«Кого?»

«Мы?»

«Да, вы, — отвечаю. — Вот такие типчики, как вы!»

Первый шпик проворчал:

«Такие типчики, как мы!..»

«Да, — говорю, — как вы!»

А он затряс головой и все повторяет:

«Такие типчики, как мы! — И показывает мне свои ладони: — Как мы?»

«Да», — говорю.

«Мы, Арфия, мы еще что-то делаем для этой страны. А вот вы… Да что там о вас говорить! И сказать-то нечего!»

«Я тоже прошел маки! — говорит второй. — Но все это в прошлом! Я-то могу это сказать!»

«А все, что произошло, умерло? Так?» — спрашиваю.

«Прошлое — это прошлое!» — отвечает первый полицейский, делая широкий жест рукой.

«Нельзя же оплакивать его всю жизнь, Арфия, ну пойми ты!» — добавляет второй.

«Ничего, еще долго будут говорить о нем, дети мои, — говорю я. — Это еще только начало! Все это раздражает, может быть, но вы еще многое услышите; об этом будут говорить все больше и больше…»

Второй начал рассуждать:

«Может быть, это и хорошо. Мы не против».

«Тем лучше, — говорю я. — Потому что революция — она никогда не кончается! Никогда!»

И ставлю все точки над «i»:

«Хотите знать кое-что? Ведь и война тоже не кончилась. Нет, война тоже продолжается!»

Тогда первый шпик бросает мне:

«Если бы вы революцию свою делали, не сея смерть и не перерезая горло другим…»

Тут уж я не стерпела:

«А ты что делал, совершая свою революцию? Хотела бы я знать, как это было у вас!»

«Но он сказал правду, Арфия!» — заметил второй полицейский.

Но я продолжаю пытать того:

«Хотела бы я знать, где ты делал ее, эту свою революцию! Или мой вопрос — слишком нескромный? Я все-таки хотела бы знать!»

А он мне говорит:

«Я не обязан тебе отвечать».

«Так я сама тебе скажу, как вы ее делали, эту вашу революцию, ты и тебе подобные! Вы точили тогда ножи, чтобы перерезать горло ей самой! Ей, нашей революции! Вот так! Только этого и ждали!»