…И вдруг замок в двери моей камеры щелкает, и она широко распахивается. Становится светло. Уже утро. Пришел сторож. Он начинает шуметь, торопит меня:

«Давай убирайся отсюда поскорее! Ты не наша! Твое место в сумасшедшем доме! Ну, чего ты застряла? Ты что? Не хочешь выходить? Ты свободна! Ну что? Хочешь, чтобы я пинками тебя выпроводил, Арфия?»

Он схватил меня за шиворот.

«Твое место в сумасшедшем доме!» — говорит он мне доверительно.

— Ты слушаешь меня, друг?

…Только невозможно припомнить его лицо… Да, я всегда колебался (и сегодня еще более, чем когда-либо, но уже по другой причине, и, по правде говоря, время прошло не зря и для меня, и для моих сомнений), прежде чем войти в эту дверь, туда, где надо перестать быть самим собой, чтобы откликнуться на призыв того голоса, чья власть над вами превосходила любые другие соблазны и искушения, так велико было его могущество… И никогда в жизни я не шел туда против воли, я всегда был готов откликнуться, но так и оставался всегда только у двери, не переступая порог дома, побитого бурями…

— …и Слим успокаивается. Он смотрит на меня, и глаза его блестят, и кажется, что они смеются, но это совсем не так. Он спокоен и таким и остается. Он так решил. И теперь он мне говорит:

«Смерть не застанет меня врасплох».

«Откуда ты знаешь?»

«Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась и посмотрела, Арфия, как это произойдет. Ты бы увидела, какой я устрою прием этой насмешнице…»

«Не говори глупостей».

«Ты мне не веришь? Ладно, я подмигну тебе за минуту до ее прихода, а может быть, и… кто знает? — минутой позже…»

Я тоже стараюсь шутить:

«Свой последний взор ты обратишь к какому-нибудь парашютисту. Если таковой вдруг появится перед тобой, знай, что уже пробил твой последний час!»

Он мне отвечает:

«Ты чудачка, Арфия! Это же не одно и то же. С парашютистом — дело другое: ты с ним один. Совершенно один. И даже если вокруг тебя их десять тысяч, ты себя чувствуешь все равно одиноким. И так — в одиночестве — тебя и прикончат. Останется только закрыть глаза, и все… А надо, чтобы рядом был друг, когда…»

«Ну ладно, хватит болтать. Надо идти. Выпутаемся как-нибудь. Дайка мне руку! Давай поднимайся!»

«Нет. Я бежал за своей судьбой… и я поймал ее. Теперь уже не надо больше стараться, я хочу принять свою смерть».

И вот тогда, когда его голос едва слетел с губ, он сразу будто рассыпался пеплом. Но даже если бы он сейчас кричал, его бы ни одна живая душа не услышала, ведь в горах, кроме меня, никого не было. А я хотела только побыстрее выбраться оттуда и ни о чем другом не могла думать, только бы унести поскорее ноги… Ты много знал людей, которые бы привыкли к смерти? Нет! Если по правде, то мне вовсе не хотелось видеть его в ту минуту, когда эта падаль придет, чтобы схватить его. Ты слушаешь меня? Я тебе еще не все рассказала. Всего нельзя пересказать, никогда. Ты еще всего не знаешь… Да, что же я сказать-то хотела?.. Забыла уже… Ах да! Уасем! Помнишь его? Эрудит Уасем! Бабанаг его искал везде и так и не нашел. Мы никогда ведь, в сущности, и не знали ни кто он такой, этот человек, ни чем он занимается, ни откуда он взялся. Ничего! В этой стране, не правда ли, полным-полно таких субъектов, которые как снег вдруг падают тебе на голову, а потом вдруг так же неожиданно исчезают куда-то… Так вот он — он их всех превзошел, всех! Нет, я хотела сказать тебе вот что… Мы тут с Бабанагом подумали, что ты мог бы занять его место. Ты, быть может, не так уж и похож на него, но, видишь ли, вопрос не в этом…

— Король… — прошептал Родван. — Ангел смерти…

У него перехватило горло, и чья-то ледяная рука легла на сердце.

В его сознании возник и зримо предстал перед взором портал, уже разрушающийся от старости, весь разъеденный червями и плесенью, но еще кичащийся своим славным прошлым и оберегающий свое достоинство под проржавевшими железными оковами…

— Вам ведь известно, — сказал доктор Бершиг, — известно, что мы находимся на положении племен, живущих у порога великих империй: Европа, Советская Россия, Китай! Племен, населяющих неспокойные рубежи; сами они не способны объединиться в империю, их обуревают непомерные амбиции. Элементарное благоразумие подсказывает: надо обратиться к одному из могущественных соседей и со сладкой миной предложить свои услуги. Скажете, опоздали, но все равно ничего лучшего сейчас не придумать. Более того, решившись на это, мы избавим себя от проклятых вопросов: кто мы, откуда пришли, куда идем и тому подобное. Обратимся к европейцам, к русским, к китайцам, а то и ко всем вместе: располагайте нами, мы пьем за вас, и да сохранит нас Господь!

Он поднял стакан, но его никто не поддержал. Рука застыла в воздухе, ораторствовавший, широкоплечий мужчина во цвете лет, от которого так и исходили властность и жизнерадостность, лукаво оглядел застывших в молчании Жана-Мари Эмара, Камаля Ваэда, Хамди, Си-Азаллу. Доктор уже подносил стакан к губам, когда Камаль Ваэд, не отрывая своих прекрасных глаз от потонувшего во тьме сада, негромко произнес:

— Что касается племен, вы, пожалуй, правы. А в остальном, вы уж меня извините, ваша точка зрения представляется мне несколько поверхностной.

Доктор Бершиг полуобернулся на стуле и поставил стакан на стол, так и не отпив ни глотка. Улыбка не сходила с его губ; выпад гостя, казалось, не больно удивил доктора. Сложив руки на коленях, он выжидающе смотрел на Камаля.

— Не думаю, — продолжил тот, не отрывая глаз от ночной мглы, — что мы непременно должны продавать себя более сильному. И если на деле сегодня так и происходит — что это доказывает? Только то, что мы выбираем накатанный путь, путь наименьшего сопротивления, и ничего больше. Справедливости ради замечу, что не верю в нашу полную независимость, пока мы нищие или почти нищие. Определив крайние границы, в которых мы были бы в состоянии проложить себе дорогу…

Густые каштановые усы доктора Бершига, уже отмеченные проседью, дрогнули, выдавая его удовлетворение. Камаль Ваэд не закончил фразы.

— Значит, границы все-таки надо определить? — тоном, в котором вопреки его желанию прозвучала ирония, переспросил доктор.

Молодой человек годился ему в сыновья, из-за разницы в возрасте доктору стоило усилий принимать сказанное Камалем всерьез.

— Границы, думаю, надо определить с самого начала, если только мы не хотим ограничиться пустыми разговорами. — Голос юноши прозвучал резко и жестко.

Столь решительный отпор, по-видимому, не задел доктора; напротив, он с интересом ждал, чем завершит его собеседник начатую речь. Непритворное внимание обозначилось на его резко очерченном лице, придавая доктору вид наивный и простодушный.

— Но мы должны как-то решить свою судьбу. Только делаясь рабом или хозяином, обретают свой жребий. Ни к одному из берегов не приставать — сущая нелепица. Так превращают народ в толпу обывателей и закрывают глаза на истинное положение вещей. Неужели вы этого не понимаете?

— Нет, не понимаю. И вообще в вас говорит извечный дух отрицания. Нет иных истин, кроме тех, которые мы создаем сами, особенно в политике. Политическая реальность, больше чем какая-либо другая, должна сообразовываться с нашими намерениями, с нашими чаяниями.

— Так можно погнаться и за журавлем в небе. В глазах народа только дела приобретают смысл. Лишь реальные поступки обеспечат ему продвижение вперед.

— Но существует и иная история, которую творит инстинкт народа, она и есть его настоящая судьба, и ей наплевать на события, которые мы способны предвидеть, в этой истории народ подспудно чувствует, когда пришел его час, а когда ему лучше лежать на лавке и равнодушно наблюдать, как рушатся государства.