Поиск
«Малую толику тайн…»
Малую толику тайн
и второстепенные секреты
выдавая, искренним за это
он прослыл и правдолюбцем стал.
Но болтая всякое и разное,
соблюдает воровской закон:
самую огромную и грязную
тайну
ни за что не выдаст он.
Приметы
Кожа у него смуглая.
Рожа у него подлая.
Росту он среднего.
Ума — тоже среднего.
Глаза у него навыкате.
Душа у него на выгоде
собственной помешана.
Речь у него взвешена.
Употребляет пословицы.
Иные на это ловятся,
оскользаясь на корке
вызубренной поговорки.
Сер. Но также жемчужен. Как вошь.
Нет. Дураком не назовешь.
Но кожа у него смуглая,
а рожа у него подлая.
«Люди сметки и люди хватки…»
Люди сметки и люди хватки
Победили людей ума —
Положили на обе лопатки,
Наложили сверху дерьма.
Люди сметки, люди смекалки
Точно знают, где что дают,
Фигли-мигли и елки-палки
За хорошее продают.
Люди хватки, люди сноровки
Знают, где что плохо лежит.
Ежедневно дают уроки,
Что нам делать и как нам жить.
«Сразу родился пенсионером…»
Сразу родился пенсионером:
вынул доску, сел за домино.
Словно бы и не был пионером
или, если был, то так давно.
Выигрыш и проигрыш грошовые:
то есть ни победы, ни беды;
жвачку ежедневную прожевывая,
думал: вот и все мои труды.
Настроение себе не портя
первыми страницами газет,
новости лишь только в мире спорта
изучал, другими — не задет.
Новостей пехота мировая
лезла сквозь него, не задевая
из него по сути — ничего,
без труда пролезла сквозь него.
Сколько съел он с нами? Хлеба тонну,
мяса тонну, соли пуд.
Выпутался, не издав ни стона,
из истории жестоких пут.
Отмотали от судьбы, от пряхи,
выключили из ее сети.
Ныне эта грязь почиет в прахе.
Ты ее, потомок, посети.
«Твердым шагом, хорошо освоенным…»
Твердым шагом, хорошо освоенным,
шел он
эдаким бывалым воином,
взглядом — убивая наповал.
Голосом — команды подавал.
Так вошел он в образ ветерана,
что ему казалось: это рана,
а не печень, тщательно болит.
Экий беззаветный инвалид!
Разобраться хочется, понять.
Документы хочется поднять,
орденские планки — все проверить
и только потом — любить и верить
в эти кителя полувоенные,
в эти взгляды упоенные,
в этот шаг — почти со звоном шпор,
в этот слишком честный взор.
С натуры
Толпа над упавшим решает: пьяный или больной?
Сердечник или алкоголик?
И, как это часто случается с родимою стороной,
в обоих случаях сетуют о всех скорбях и болях.
Ну что ж, подойду, послушаю, о чем толкуют они
какие решенья рубят?
У нас ведь это не любят: падающего подтолкни!
У нас не бьют лежачих и гибнущих не губят.
— Инфаркт, — утверждает женщина. —
Конечно, это инфаркт! —
Она то вздохнет, то ахнет.
— Не факт, — говорит мужчина. —
Конечно, это не факт.
Инфаркты водкой не пахнут.
Покуда все советуются, как бы помочь ему,
покуда я оттачиваю очередную строфу,
уста его произносят невыразимое «мму!»
и вслед за тем выталкивают неизъяснимое «тьфу!»
И все ему сообщают о том, что с утра не пьют.
— Но я именинник сегодня! — он сумрачно
сообщает.
И, вежливо посмеявшись (у нас лежачих не бьют),
ему охотно прощают.
Пьяницы и государство
Государство
спирт из хлеба гонит,
водку продает,
пьяницам проходу не дает,
с улицы в подъезды гонит.
Пьяница
работает с утра
и наедине соображает,
скоро ли придет его пора.
На троих потом соображает.
Государство
вытрезвитель строит,
вешает по стенам лозунга,
пропагандою пороки кроет,
заявляет пьянице: «Ага!»
Пьяница
лежит, лежит, лежит,
спит бесповоротно
и во сне бежит, бежит, бежит
от закона в подворотню.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: