Мы были едва знакомы. Пару дней назад мы разговори­лись, и она спросила, сколько мне лет.

— Двадцать пять, — ответила я, сбавив пару лет. Ей са­мой не больше девятнадцати.

—  Вот это да! — воскликнула она, и на лице ее было напи­сано нескрываемое изумление. — Ни за что бы не дала столько.

Я лишь пожала плечами. Когда я была девчонкой, все считали меня взрослой, теперь все наоборот.

—  Знаешь, вовсе не обязательно говорить, сколько тебе на самом деле, — с участием проговорила она, — говори, что тебе двадцать, никто и сомневаться не станет.

Конечно, только какой-нибудь прыщавый подросток сомневаться не станет. Ну да ладно, и на этом спасибо.

Я прихватила с собой какую-то книжку и лениво читала ее. Один из парней, блондинистый такой, слушал музыку, подпевая во весь голос, ему явно медведь наступил на ухо. Умора, да и только. Кто-то играл во фризби, кто-то плес­кался на мелководье.

Устав от своих занятий, все подтянулись к нам.

Моя новая знакомая, до этого листавшая журнал и слу­шавшая музыку, обернулась ко мне.

—  У меня очки очень темные? — шепотом спросила она.

—   Да, темные, — ответила я.

—   А глаза видно? — продолжила она.

—   Нет, ни капельки.

—  Отлично, — сказала она и, подперев голову кулаком, повернулась к парням. Я заметила, что она смотрит на одного из них. Ее собственный бойфрснд в это время сидел дома.

lundi, к 3 таг

Первая девушка, с которой я переспала, была подруж­кой одного моего приятеля.

В университете у меня был один хороший друг, худо­щавый, спортивный и очень симпатичный паренек с копной рыжих волос. Он обожал фильмы про Доктора Ху, который путешествует на своей машине времени с разными людьми и сражается со злодеями; и все дев­чонки считали, что в постели ему нет равных. Все про­сто обожали его. Почему — я и сама не знаю. Мы про­звали его Еврейским Живчиком, потому что, бывало, на вечеринке по поводу праздника мицвы он врезался в толпу танцующих, как раскаленный нож в масло. Какие бедра в облегающих джинсах, какой темперамент, ей богу, я была от него без ума. Но у нас с ним ничего не было, хотя еще на первом курсе он успел переспать почти с каждой девушкой в нашей группе. Казалось, между нами существовал какой-то непреодолимый ба­рьер.

В конце концов у него появилась постоянная подружка. Так что я потерпела поражение, но обижаться было нечего: девушка эта, ее звали Джессика, была просто супер — этакая лисичка со смуглыми плечами и чудесными светлыми воло­сами, всегда безупречно уложенными в локоны.

Как-то раз они пригласили меня и моего тогдашнего бойфренда в один клуб. Об этом клубе я раньше не зна­ла — прежде я не бывала в той части города. Я долго мучи­лась, решая, что надеть, и в конце концов поехала в джин­сах, сандалиях и в черной атласной рубашке без бюстгаль­тера. Мы с Джессикой стояли, ожидая, когда наши кавалеры принесут нам напитки, а все собравшиеся в баре глаз с нас не сводили.

Выпив пива, мы отправились в клуб. Приезжаем — а это оказывается гей-клуб. Впервые в жизни я оказалась в та­ком месте. Городок был небольшой, вечер субботний, и в клуб пускали всех подряд, так что толпа собралась разно­шерстная. Там были и мужские пары, и женские, и кучки студентов, и скучающие у стойки престарелые ловеласы, и трансвеститы, демонстрирующие свое представление о том, какой должна быть настоящая женщина. В клубе были установлены позолоченные клетки, но никто в них не танце­вал. В общем, в первый момент мне от стыда хотелось провалиться сквозь землю, я не знала, куда глаза девать. Зато мой дружок знал: он глаз не отрывал от своих боти­нок. Так и простоял всю ночь, бедняжка.

Музыка была дурацкая, но заводная и громкая, как и вся клубная музыка в те годы. Наш Еврейский Живчик и Джессика вытащили меня на танцплощадку. Они класс­но смотрелись вместе, глаз не оторвать. Изящные, стиль­ные, как на картинке. На ней была блузка-безрукавка, соблазнительно открывающая спину и несколько худо­щавые плечи. Меня и раньше тянуло к девушкам, но прежде не было возможности вот так свободно любо­ваться ими. А здесь это оказалось как раз к месту.

Еврейский Живчик притянул меня к себе.

—  Ты знаешь, а она тебя хочет, — прошептал он.

Он шутит! Вот эта маленькая богиня? И тут я поняла, что это правда, внутри меня словно щелкнул выключа­тель. Дух захватило, как представила: вот веду ее в туалет, вот она садится на сливной бачок, а я ее ласкаю языком, а она смеется. А я продолжаю, я вставляю в нее пальцы, потом горлышко пивной бутылки...

—  Но ведь она твоя девушка, — донеслись до меня мои собственные слова, жалкие, беспомощные.

Он лишь пожал плечами и сказал, что берет моего пар­ня на себя. Он добавил еще, что часто подыскивает своей подружке девушек. Я только хлопала глазами от изумле­ния.

Еврейский Живчик отвез нас домой. Слава богу, по пути мы высадили моего парня — он жил ближе всех. Потом поехали к Джессике. Я так и не узнала, где ее родители, может, в отъезде, может, спали, а может, им просто было наплевать. Она взяла меня за руку и повела в дом, вот так просто. А ее дружок ждал, пока она махнула ему на про­щание, и только после этого уехал. В жизни я еще не видала такой стройной, такой нежной шейки, не целовала таких мягких губок.

mardi, le 4 mai

Поздним утром зашла в магазин. Сицилийское солнце стояло уже высоко, и люди искали, куда бы спрятаться в тень от палящих лучей.

На полке стояли фруктовые пирожные в красочных упаковках. Я потянулась за одним из них, встала на цы­почки, но никак не могла дотянуться.

—   Вам помочь? — спросил подошедший сзади мужчина.

—   Можно мне одно из этих? — спросила я.

—   Посмотрим! — ответил он. — А можно мне одну из вас?

jeudi, le 6 mai

Плывем на пароходе в Хорватию. Впервые за две недели купила газету. На каждой странице тревожные статьи и фотографии, так что нельзя не думать о политике, о войне и ее законах, о том, что так было всегда, просто мы всего этого раньше не знали. О том, что порой наше негодова­ние, наш праведный гнев есть результат неведения, пото­му что и так было очевидно, что это неизбежно случится.

Зачем нам эти фотографии, разве мы хотим знать обо всем этом? Так ли мы искренни, когда негодуем на прави­тельства за то, что они, как и мы сами понимаем, просто исполняли свой долг?

И тут ты понимаешь, что жизнь нам дает единственную гарантию — что она рано или поздно кончится, что мы только одно знаем в ней наверняка — что она полна стра­даний. Что же касается свободы и права собственности, то все это иллюзия. Люди в тысячу раз умнее меня уже дума­ли обо всем этом и так ничего и не придумали, так что пора и мне прекратить это бессмысленное и тщетное фи­лософствование. Вон идет женщина в соломенной шляп­ке с абрикосовым пуделем.

У меня нет ни малейшего желания забивать себе этим голову, так что я уже с нетерпением жду, когда вернусь домой и оторвусь на работе как следует с каким-нибудь незнакомцем. Это мне явно необходимо.

vendredi, к 7 mai

Полдень в пастельных тонах, в последние дни много гуляю и слушаю музыку. Наушники — удобная вещь — никто не пытается завести с тобой разговор, все думают, что ты ничего не слышишь. Меня это устраивает, ведь я плохо знаю язык. Когда хочется послушать, что происходит во­круг, я выключаю плеер, но оставляю наушники в ушах. Я улыбаюсь всем подряд. И люди улыбаются мне в ответ. У меня даже создается впечатление, что во всем мире люди счастливы, только не на моей родине.

Но, конечно, это не так. Недавно зашла в бар, разгово­рилась с парнем. Ему едва за двадцать, а он уже успел побывать на трех войнах.

—  Почему люди относятся друг к другу, как звери? — задала я наивный вопрос.

—    По-моему, люди вообще звери.

—    Но почему?

—  Наверно, мы просто не знаем, что можно быть другими. Мы замолчали. Он допил свой стакан и, заметив у меня путеводитель, улыбнулся, словно говоря: «Куда ты хочешь идти? Ты же знаешь, на карте этого места нет». Я не часто пользуюсь путеводителем, но порой мне нравится сначала наметить маршрут, а потом пройти по нему. Таким обра­зом я нашла Еврейский квартал, давным-давно опусто­шенный и заброшенный, как забытые декорации съемок фильма, и там начиналось море, я и не думала, что оно так близко. В его улыбке было столько понимания, столько теплоты, я чувствовала, как от него исходят волны добро­желательности и сочувствия.