— Вот напьетесь чаю и сразу же идите туда.

После того как он ушел, она еще с минуту постояла, не двигаясь. Голова была пуста, и казалось, сердце вот-вот откажет.

Потом она поднялась наверх.

Грентофт сидел возле старой фру Кант, которая все еще завтракала, не прекращая при этом весело болтать. Фру Гессинг вернулась с прогулки и отвела сестер Сундбю и фру Кассэ к окну.

— Конечно, rendez-vous, — возбужденно говорила вдова, — и представьте, с новой. Такая маленькая, юркая… в красной шляпе… Теперь мы все уже знаем, куда это он бегает по утрам… И всегда встречается в парке Эрстед…

— Гм, — фру фон Кассэ многозначительно улыбнулась, — утром он только начинает…

Сестры Сундбю пылали от негодования, но продолжали расспрашивать. Дамы стояли, сгрудившись, они перешли на шепот, доносились только отдельные слова.

— Она из театра!

Да, да! За это фру Гессинг готова поручиться головой. Грентофт отошел от фру Кант. Он наблюдал за дамами, которые перешептывались, наклонив друг к другу головы. За столом ругались студенты. В скупом свете утренних сумерек, проникавшем в комнату через одно-единствен-ное окно, все лица казались серыми.

За столом теперь сидела одна только старая фру Кант. Ее благородное, подвижное лицо было ясным, словно из всей этой сумятицы она черпала только жизнь.

Грентофт собрался уходить.

Он встал, будто стряхнул с себя тяжесть, и взял Кайю за руку.

— Что ж, раз у вас нет места, пойду поищу.

Фрекен Кайя только улыбнулась ему. Она не нашла, что сказать. Тихо спустилась она в комнату Арне и собрала вещи Грентофта. Она делала это очень медленно, каждую вещь клала отдельно. Потом закрыла дорожную сумку. Вошел Арне.

— Это я, фрекен, — сказал он.

Кайя смутилась,' отвернулась и хотела уйти. Но Арне вдруг сжал ее руки, будто чувствуя все ее страдания.

— О, фрекен, — сказал он, чуть не плача.

Кайя застыла, и лицо ее внезапно озарилось, когда она на одно мгновенье уткнулась в плечо Арне.

— Оули, — сказала она, — я хочу, чтобы вы были счастливы.

Она отстранилась, а голос ее прозвучал нежно, как ласка.

Фрекен Кайя вышла. Арне стоял у окна и глядел поверх домов и людей в серую мглу.

Пока фрекен Кайя поднималась наверх, до нее доносилась снизу громкая болтовня: сестрицы отправлялись в церковь. А наверху фру фон Кассэ ругалась с Евгенией. Когда эта дама разговаривала с прислугой, то по тембру ее голоса всем становилось совершенно ясно, что до трех своих замужеств, принесших ей вожделенное дворянство, она, несомненно, была базарной торговкой.

Зазвенели церковные колокола. На обоих тротуарах толпились люди. У многих в руках были молитвенники.

Вдруг у Арне глаза наполнились слезами, и он заплакал, весь переполненный глубокой, неожиданной болью, — заплакал на пороге своей жизни.

Приходящая прислуга Иенсен, оставив в третий раз свою работу — она доставала из буфета и протирала хрусталь, — отправилась на кухню. У мадам Иенсен, когда она трудилась, разыгрывался аппетит, понуждавший ее каждые полчаса искать подкрепления в еде. Она питала особое пристрастие к соусам, остатки которых соскабливала ножом со стенок кастрюль.

Это свое занятие под прикрытием печной трубы ей пришлось прервать, когда в дверь позвонили, напористо, два раза кряду.

— Кикимора наша идет, — сказала девушка, чистившая сельдерей, — ступайте отворите!

Мадам Иенсен поплыла по квартире, нелепо колыхаясь в своих многочисленных юбках. Раздался еще один звонок, прежде чем она дошла до двери и отомкнула ее.

Фрекен Сайер ждала на площадке.

— Что, у нас звонок не звонит? — спросила она, выпятив обезьяньи губы, после чего обернулась к юнцу из винной лавки, державшему корзину с бутылками.

— Вот сюда, дружочек, вот сюда, дружочек, — сказала она, беспокойно шевеля перед собою всеми десятью пальцами. Облаченные в серые мешковатые перчатки, руки ее походили на когтистые лапы.

Рассыльный виноторговца поставил корзину в передней и помешкал мгновение, между тем как фрекен Сайер смотрела на него слегка заблестевшими глазами.

— Ну все, прощайте, дружочек, — сказала она, а затем добавила, обращаясь к прислуге Иенсен:

— Выпустите его.

И пошла по коридору. Жемчуга на ее накидке тихо побрякивали, пока она шла через комнаты в кухню. Взглядом серых глаз, зорких, хотя и слезившихся, она вмиг окинула всю посуду.

— Кастрюли обскабливаем! — сказала она и засмеялась булькающим смешком, похожим на хриплый кашель.

— Я его сама привела с вином, — фрекен Сайер продолжала смеяться, поводя кривым плечом вверх и вниз под тренькавшими жемчугами, — за ними не догляди сдуру — они и подменят вино у тебя за спиной.

Девушка, не отвечая, продолжала чистить овощи.

— Принесите-ка мне в комнату этикетки тайного советника, — сказала фрекен. — И клейстеру.

Воротившись в столовую, где мадам Иенсен перетирала фарфор, фрекен расположила бутылки без этикеток на столе и, поводя кривым плечом вверх и вниз, как кошка, когда она поеживается, принялась наклеивать пожелтевшие винные этикетки своего отца, тайного совет-, ника, на расставленные бутылки.

— Прекрасное средство улучшить вкус, любезнейшая, — сказала она, продолжая клеить и залепляя тягучей мутной жижей свои трясущиеся пальцы. — Вино-то из Греции, а греки всегда в этом толк понимали.

Она колдовала над своими этикетками с видом гадалки, перебирающей колоду засаленных карт, пока вдруг не спросила, вскинув голову:

— Иенсен, вы что-нибудь ели?

Приходящая прислуга Иенсен что-то пробормотала.

Голова фрекен Сайер кротко покачивалась взад и вперед:

— Если нет, вам надо перекусить. В этом доме, милочка моя, голодом никого не морят. Я вам сейчас принесу.

И она пошла, торопливо, как-то странно — по-лягушечьи — припрыгивая на ходу.

— Вот вам, вот вам, — сказала она и поставила тарелку на стол перед мадам Иенсен, которая начала есть, полуотвернувшись, быстро, как человек, привыкший глотать пищу украдкой.

Фрекен Сайер следила за каждым ее движением, точно муху разглядывала под стеклянным колпаком.

— Да, без еды нельзя. Она прибавляет сил, — сказала фрекен, не сводя глаз с мадам Иенсен. — Да и не всегда ведь вволю-то поешь. — И затем вдруг спросила:

— Где она шляется? — «Она» была ее компаньонка.

— Фрекен Хольм ушла по своим делам, — ответила мадам Иенсен.

— Хм, от хлеба и денег она не отказывается, — заметила фрекен Сайер и, взглянув на тарелку мадам Иенсен, добавила тонким фальцетом:

— У вас там еще осталось, Иенсен. Извольте доесть до конца.

Мадам Иенсен поглотила остаток с тою же алчностью, — и две пары глаз смотрели друг на друга, как смотрят фехтовальщики из-под защитных масок.

— Покорно вас благодарю, фрекен, — сказала мадам Иенсен и унесла тарелку.

Кухарка пришла взять блюдо из буфета, и фрекен Сайер повернулась к ней:

— Хм, не диво, что от Иенсен воняет, при том как она набивает себе живот. Но ведь в этом доме хлебосольство — закон.

Фрекен кончила возиться с бутылками:

— Ну до чего хороши, — сказала она, глядя на фальшивые этикетки. — Поставьте их к печке, пусть подсохнут.

Девушка сделала, как она велела, и ушла.

Оставшись одна, фрекен Сайер торопливо пробежалась три-четыре раза перед бутылками, и отсветы огня из голландской печи падали на нее, пока она бегала, любуясь приготовленным своими руками питием.

Мадам Иенсен воротилась и снова принялась за работу, а фрекен села в кресло.

— Да, — сказала она, — восемнадцать душ это немало. Но ведь столько близких людей, и всех хочется порадовать.

— Родня ведь все, — заметила мадам Иенсен.

— Да, — ответила фрекен, уловив в интонации прислуги что-то такое, что заставило ее метнуть взгляд на лицо Иенсен. — Близкие — это близкие.

— Да, — сказала мадам Иенсен.

Немного погодя она спросила:

— А вазы на серебряных ножках доставать?