Но вот то, что ищут списки, отца Василия заинтриговало. Он понимал, что списки быть могут, причем именно такие, какие чекистов более чем устроили бы – со всей этой градацией на «эшелоны», иерархической подчиненностью и так далее. Он и сам был не прочь почитать такие списочки – полезно для понимания... И он, как, вероятно, и чекисты, не знал главного, что за этими списками стоит. А хотелось бы знать...

Священник покинул РОВД около шести и сразу же заторопился в храм – ему предстояло готовиться к вечерней службе. Но едва он пересек центральную площадь и вышел на аллею, ведущую к райбольнице, как увидел... Бугрова. Виктор Сергеевич стоял под огромным тополем и сиротливо, словно потерянный ребенок, озирался вокруг.

– Бугров! – окликнул его священник, и тот вздрогнул. – Виктор Сергеевич! Как вы?..

Бугров как-то жалостно глянул на батюшку и только что хвостом не вильнул. Набитые тренированные кулаки матерого «рукопашника» распрямились, превратившись в обыкновенные мужицкие ладони, а взгляд потерял и былую суровость, и былое неистребимое, казалось, достоинство. Две или три недели в областной психиатрической больнице всегда шли ему на пользу, но теперь, после того как его забрали в результате этой дурацкой антиправительственной выходки на балконе гостиницы «Волга», Бугрова словно подменили.

– Надо бы снова пацанами заняться... – неуверенно начал священник и смолк: то, что Виктор Сергеевич просто не въезжает, было очевидно.

– Я больше не болею, – виновато улыбнулся Бугров. – Я совсем выздоровел...

Отец Василий невольно сжал кулаки.

– У меня хорошие анализы... – невпопад заявил Бугров и вдруг заплакал, махнул рукой и побрел прочь.

«Вот так... – мотнул головой священник. – Вот так...» У него не было этому объяснений, но символичность происходящего его потрясла: начатое пусть и не совсем здоровым, но не злым, в общем-то, мужиком хорошее дело патриотического воспитания молодежи в конце концов проросло таким чудовищным, насквозь языческим явлением, как «бачуринщина», да только Бачурин натворил дел и бежал, а Бугров вот он – сломлен и подавлен.

Когда отец Василий отслужил вечерню, он уже знал, что диакон Алексий ждет не дождется возможности выложить ему все подобранные в городе сплетни, а потому со вздохом кивнул своему помощнику и пошел в бухгалтерию.

– Ваше благословение! – брызгая слюной, начал диакон. – Эта! Вы знаете, что Щеглова с главы района снимают?

– За что?

– Так эта... разве вы не знаете, что рынки у Шишмаря и Фарида щегловский свояк скупил?! – задыхаясь от восторга, выпалил диакон.

– Ну и что? – Отец Василий вытер со лба капельки чужой слюны. – Сейчас каждый может купить, чего хочет, лишь бы деньги были...

– Ну как вы не понимаете?! – всплеснул руками диакон. – Получается так, что не зря наш глава Бачурина поддерживал! Ему нужно было Шишмаря с Фаридом выдавить!

Отец Василий вздохнул – то, что за Бачуриным есть, а точнее, был чей-то интерес, он понимал. Но только, чтобы за такую малость главу администрации снимали? Нет, про такое он не слышал. И похуже наши главы дела делают, и то ничего...

– Нет! Вы не понимаете! – обиженно задышал диакон. – Вы думаете, так просто, что ли, из Кремля кагэбэшники приехали?! Фигушки! Просто в Кремле поняли, что народ не потерпит произвола! Вот и прислали проверенных людей Щеглова снимать!

Отец Василий невольно улыбнулся. Диакон Алексий был, что называется, от корней народных, и потому нес на себе неизгладимую печать всей народной наивности – а то Кремлю больше делать нечего, как нашего Щеглова снимать! Там, в Москве, поди, покрупнее дела делаются, и без поволжского райцентра хлопот полон рот...

А главное, еще этим утром Костя, которому он доверял куда больше, чем диакону, сказал, что видел и Фарида, и Шишмаря в прокуратуре. И вид у обоих был подавленный, потому как ничего путного для себя они добиться не могут. Ни сделки по продаже назад развернуть, ни вообще доказать, что совершили продажу под нешуточным давлением. И единственное предложение, которое они получили от нового хозяина обоих рынков, это идти к нему в управляющие. Вот так, а вы говорите, Щеглова снимать... не дождетесь, будь он хоть трижды виновен!

– И эта... – видя, что не сумел заинтересовать своего шефа, переключился диакон, – по всему городу бачуринских выкормышей бьют. Ну, тех, кого из ментовки уже отпустили!

– Кто? – искренне удивился священник. Он полагал, что Бачурин всех под себя подмял...

– Так эта... все! – не растерялся Алексий. – Они всем ведь насолили, вот их все и бьют!

Священник хмыкнул. Еще вчера бачуринские соколы были почти всенародными героями и ходили по городу с гордо поднятыми головами, и в то, что их где-то бьют, он просто не верил.

– И зря не верите! – правильно истолковал настроение шефа диакон. – Про это теперь все знают! А еще говорят, что отпускают только тех, кто прошение об амнистии на имя президента подпишет!

Диакон был неподражаем. Он искренне полагал, что амнистию можно получить до того, как суд назначит приговор, и что нашему президенту больше делать нечего, кроме как заниматься амнистированием малолетних преступников из Усть-Кудеяра.

Но возражать Алексию отец Василий смысла не видел, а потому и ушел от него диакон, так и не поняв, удалось ему поразить своего духовного наставника масштабами происходящих событий или нет. А священник достал из стола бумагу, остро отточенный карандаш и начал готовиться к завтрашнему дню: ему предстояло наводить порядок в городе так, как умеет, – словом.

На следующий день, прямо с утра он дозвонился директорам обеих, самых главных в этой истории школ – слободской и шанхайской и договорился о проведении лекций на духовные темы, причем сегодня же, не откладывая на потом.

Перепуганные тем, что в один день лишились чуть ли не трети старшеклассников, директора идею поддержали, сместили расписание, и уже к одиннадцати дня отец Василий вышел на подиум актового зала слободской школы и начал говорить.

Он рассказывал о значении любви и прощения в человеческой жизни, о внутреннем сакральном смысле жертвы, принесенной Иисусом, о фарисейской косности и вечно противостоящем ей божественном по происхождению человеческом духе. Он говорил о гордыне слабых и альтруизме истинно сильных, о мелочной подлости и щедрости, извека присущей действительно большим людям, о грехе и его искуплении.

Пацаны слушали, затаив дыхание. Потому что каждое слово отца Василия, как влитое, ложилось на сегодняшнюю действительность Усть-Кудеяра, и за каждым библейским понятием двухтысячелетней давности отчетливо угадывалось то, что теперь тревожило каждого местного пацана.

Нет, он не пытался немедленно поставить ребятишек под знамена православия; он просто делился тем, что выстрадал сам на долгом и неоднозначном жизненном пути. И зал, наполненный выгоревшей добела под летним поволжским солнцем пацанвой, это чувствовал и принимал.

А в два отец Василий выступил и перед шанхайскими. Но на этот раз его оторвали от лекции через четверть часа после начала.

– Вас из администрации к телефону просят, – подошла к нему завуч.

– Хорошо, я иду, – кивнул священник.

Он прошел в учительскую, взял трубку, поздоровался и получил такую бурю негодования, что даже растерялся.

– Вы что себе позволяете?! – орал на него из трубки замглавы администрации. – Вы что, хотите народным заступничком прослыть?! Немедленно свернуть весь этот беспредел! Идите в свою церкву и там проповедуйте! Нечего развращать молодежь! У нас, между прочим, церковь от государства отделена! И без вас проблем полон рот! Хотите, чтобы вас посадили?! Так я вам это устрою!

Чиновник орал и орал, и за каждым его словом слышался такой мощный, такой дикий, первобытный страх, что священник лишь качал головой. Это был тот самый случай, когда виновный выдает себя с головой, утверждая, что ничего не делал, еще до того, как его об этом спросили.