Быстро идетъ впередъ архитектурыая дѣятельность въ домѣ м-ра Домби. Шумъ, крикъ, стукъ, безпрерывная бѣготня взадъ и впередъ отъ ранняго утра до поздняго вечера. Діогенъ видитъ грабителя на каждомъ шагу, лаетъ безъ умолку и безпардонно отъ солнечнаго восхода до заката, и убѣждается противъ воли, что дерзкій непріятель все перевернетъ вверхъ дномъ. Новыя перемѣны, новыя декораціи встрѣчаетъ удивленный взоръ каждое утро; но… но нѣтъ и нѣтъ перемѣны въ образѣ жизни отверженной дочери м-ра Домби. По вечерамъ, когда работники уходятъ, Флоренса прислушивается къ ихъ шагамъ и воображаетъ, съ какою радостью возвращаются они въ веселыя семейства, съ какимъ нетерпѣніемъ ожидаютъ ихъ оставленныя дѣти. A она одна, всегда одна, и домъ ея отца, по крайней мѣрѣ по ночамъ, все тотъ же опустѣлый, скучный, заколдованный домъ.

Но уже не съ тоской, какъ прежде, встрѣчала она наступающую ночь. Яркая надежда оживляла ея сердце. Прекрасная леди, цѣловавшая ее въ той самой комнатѣ, гдѣ нѣкогда безжалостный отецъ растерзалъ ея любящую душу, рисовалась въ ея воображеніи свѣтлымъ ангеломъ небесной благодати. Въ дали, еще туманной, но постепенно проясняющейся, уже мерцалъ для нея разсвѣтъ новой жизни, когда сердце отца будетъ, наконецъ, побѣждено, и материнская любовь озаритъ ее тѣмъ же свѣтомъ, который нѣкогда изсякъ на ея губахъ вмѣстѣ съ послѣдней искрою жизни, угасшей въ день рожденія Павла.

Думая о новой матери съ любовью и безпредѣльной довѣрчивостью, Флоренса больше и больше любила свою покойную мать. Она не боялась ихъ соперничества въ своемъ сердцѣ. Новый цвѣтокъ выросталъ изъ глубоко-посаженнаго корня, который не могъ быть вырванъ никакою человѣческою силою. Каждое нѣжное слово изъ устъ прекрасной леди отзывалось для Флоренсы эхомъ голоса, давно умолкнувшаго, но затаеннаго навѣкъ въ ея осиротѣломъ сердцѣ. Память о покойной матери была для нея исходнымъ пунктомъ всякой нѣжности и любви: какая же другая привязанность могла истребить или ослабить это чувство?

Прошло нѣсколько дней послѣ визита прекрасной леди. Флоренса сидѣла въ своей комнатѣ и читала книгу; но мысли ея уносились далеко и отъ книги, и отъ уединенной комнаты. Вдругъ отворяется дверь, и входитъ м-съ Грэйнджеръ.

— Мама! — воскликнула Флоренса, бросаясь въ объятія дамы. — Вотъ вы опять здѣсь!

— Еще не мама! — возразила леди съ кроткой улыбкой, прижимая Флоренсу къ своей груди,

— Все равно: вы скоро будете моею матерью!

— Да, моя милая, скоро, очень скоро.

Нѣсколько минутъ Эдиѳь не говорила ни слова, лаская кудри и цѣлуя розовыя щеки прекрасной дѣвушки. Во всей фигурѣ ея выражалась необыкновенная нѣжность, и Флоренса была растрогана еще болѣе, чѣмъ въ первое свиданіе. Эдиѳь посадила ее подлѣ себя, и онѣ держали другъ друга за руки, обѣ проникнутыя одинаковымъ чувствомъ участія и любви.

— Ты все была одна, Флоренса, со времени нашего свиданія?

— О да, я была одна!

Флоренса спуталась и потупила глаза въ землю, потому что лицо ея матери вдругъ приняло слишкомъ серьезное выраженіе.

— Я… я привыкла къ одиночеству, — продолжала Флоренса, — и оно меня нисколько не тревожитъ. Случается иной разъ, я и Ди {Di уменьшительная форма мужского имени Diogenes и женскаго Diana. Эдиѳь, вѣроятно, подумала, что рѣчь идетъ о Діанѣ.} сидимъ вмѣстѣ по цѣлымъ днямъ однѣ-одинехоньки.

Флоренса могла бы сказать: по цѣлымъ недѣлямъ, по цѣлымъ мѣсяцамъ.

— Эта Ди твоя горничная, мой ангелъ?

— Моя собака, — отвѣчала Флоренса улыбясь. — Горничная y меня — Сусанна.

— A это твои комнаты? — спросила Эдиѳь, осматриваясь кругомъ. — Странно, мнѣ ихъ не показывали прошлый разъ. Ихъ надобно передѣлать, Флоренса. Твои комнаты должны быть лучшими во всемъ домѣ.

— Если бы мнѣ позволили перемѣнить ихъ, мама, такъ я бы выбрала для себя одну комнатку, тамъ, на верху.

— Развѣ это не довольно высоко, дитя мое?

— Но та комната моего брата, и я очень ее люблю. Я хотѣла просить объ этомъ папеньку, когда воротилась домой и увидѣла перестройки, но…

Флоренса остановила глаза изъ опасенія встрѣтить проницательный взглядъ прекрасной маменьки.

— Но я побоялась его побезпокоить этой просьбой, a потомъ разсудила, что лучше всего обратиться къ вамъ, мама, такъ какъ вы скоро будете полной хозяйкой въ этомъ домѣ.

Послѣ этихъ словъ, произнесенныхъ съ дѣтской наивностью, Эдиѳь, въ свою очередь, потупила глаза, и Флоренса съ изумленіемъ увидѣла поразительную перемѣну въ красотѣ этой леди. По первымъ впечатлѣніямъ, Эдиѳь должна была показаться гордой и величавой красавицей; но теперь манеры ея были столь кротки и столь нѣжны, что будь она даже ровесницей Флоренсы, и тогда ея обращеніе не могло бы вызвать на большую откровенность.

Странно однако-жъ: Флоренсѣ — даже простосердечной Флоренсѣ — показалось, будто маменька ея чувствуетъ какую-то неловкость, и это сдѣлалось слишкомъ замѣтнымъ послѣ того, какъ ей сказали, что она будетъ полной хозяйкой въ этомъ домѣ. Очень странно!

Между тѣмъ относительно комнатъ прекрасная леди обѣщалась выполнить все какъ можно скорѣе и какъ можно лучше. Потомъ онѣ потолковали нѣсколько минутъ о бѣдномъ Павлѣ, о житейскихъ дѣлахъ, и, наконецъ, Эдиѳь объявила, что хочетъ увезти Флоренсу къ себѣ домой.

— Мы сегодня переѣхали съ матушкой въ Лондонъ, — сказала она, — и ты останешься y насъ, мой ангелъ, до моего замужества; намъ надобно узнать покороче друтъ друга.

— Какъ вы добры, милая мама! Какъ я вамъ благодарна!

— Теперь вотъ что, моя милая, — продолжала Эдиѳь, понизивъ голосъ и осматриваясь кругомъ, — такъ какъ мы теперь совершенно однѣ, то я пользуюсь случаемъ дать тебѣ очень важный совѣтъ, который ты непремѣнно должна исполнить. Послѣ свадьбы мы съ твоимъ отцомъ уѣдемъ на нѣсколько недѣль, и я желаю, чтобы въ мое отсутствіе ты воротилась домой. Кто бы ни просилъ тебя погостить или отлучиться на нѣсколько дней, непремѣнно поѣзжай домой и не слушайся никого. Лучше быть одной, чѣмъ… я хочу сказать, мой ангелъ, что дома, въ этихъ комнатахъ, тебѣ будетъ гораздо лучше, чѣмь во всякомъ другомъ мѣстѣ.

— Я ворочусь домой, мама, въ самый день вашего отъѣзда.

— Именно такъ. Помни же обѣщаніе. Теперь собирайся ѣхать со мной. Я пойду въ залъ и стану тебя ждать.

Медленно и спокойно будущая хозяйка пошла по огромному дому, не обращая ни малѣйшаго вниманія на великолѣпіе и роскошь, уже замѣтныя на каждомъ шагу. Это была та же красавица, которая, укротивъ внутреннюю бурю, гуляла между густыми деревьями въ лемингтонской рощѣ: та же неукротимая гордостъ души, то же презрѣніе во взорѣ и на устахъ, та же дикая надменность, вооруженная негоаованіемъ противъ самой себя и противъ всего окружающаго. Велйколѣпный чертогъ, казалось, еще больше пробуждалъ это негодованіе. Искусственныя розы на стѣнахъ и на коврахъ впивались колючими шипами въ ея истерзанную грудь; въ каждой позолотѣ сверкали атомы ненавистнаго металла, оцѣнившаго ея красоту; въ каждомь зеркалѣ во весь ростъ выставлялась женщина, высокая по своей натурѣ, но униженная грустнымъ ярмомъ нищеты и презрѣнная въ собственныхъ глазахъ. И всѣ это видятъ, — думала она, — и нѣтъ ей спасенія нигдѣ, кромѣ какъ въ той же гордости, которая день и ночь терзаетъ ея собственную грудь.

И неужели эту женщину укрощаетъ невинная дѣвочка, сильная только своимъ простосердечіемъ и откровенностью? Неужели всѣ эти страсти, даже самая гордость, потухаютъ отъ одного взгляда беззащитной сироты? О да, о да! посмотрите на нихъ въ эту минуту: онѣ обнявшись сидятъ въ каретѣ, и Флоренса, съ лепетомъ любви и отрадной надежды, пріютила голову на ея груди. Пусть попробуетъ теперь кто-нибудь обидѣть беззащитную сироту! Гордая Эдиѳь броситъ тысячу жизней, если нужно ими пожертвовать для спасенія ребенка!

Умри Эдиѳь! Лучше и полезнѣе умереть тебѣ именно въ эту минуту, чѣмъ доживать до конца свою долгую, долгую жизнь!

Какъ бы не такъ! Ея впрство м-съ Скьютонъ уже давно строжайшимъ образомъ запретила произносить въ своемъ присутствіи низкое слово смерть. Переѣхавъ въ Лондонъ, она расположилась въ Брукъ-Стритѣ, на Гросвеноръ-скверѣ, въ великолѣпномъ домѣ своего знаменитаго, бывшаго въ отсутствіи родственника, лорда Феникса, который, по поводу брачной сдѣлки, очень охотно уступилъ свой чертогъ, надѣясь, что одолженіе будетъ уже послѣднимъ подаркомъ для м-съ Скьютонъ и ея прекрасной дочки. И вотъ въ этомъ разукрашенномъ домѣ прекрасная Клеопатра, окруженная блестящей свитой, величественно возлежала на софѣ между бархатными подушками, вполнѣ готовая принимать высокихъ гостей. На первый разъ вниманіе ея пробуждено было пріѣздомъ Эдиѳи и Флоренсы.