Но прежде, чѣмъ карета тронулась съ мѣста и туземецъ схоронился въ живомъ гробу, y окна появилась миссъ Токсъ, сдѣлала граціозный книксенъ и еще граціознѣе замахала лилейно бѣлымъ платочкомъ. М-ръ Домби принялъ это прощальное привѣтствіе очень холодно — очень хододно даже для него — и, сдѣлавъ ей самый легкій, едва замѣтный поклонъ, небрежно облокотился въ каретѣ съ довольнымъ видомъ. Это доставило майору невыразимое наслажденіе. Самъ онъ раскланялся съ миссъ Токсъ съ обыкновенной любезностью и, усѣвшись въ карету, продолжалъ самодовольно улыбаться, какъ Мефистофель, и пыхтѣть, какъ откормленный буйволъ.
Пріѣхавъ на станцію, путешественники нѣсколько времени ходили по галлереѣ взадъ и впередъ, пока готовился поѣздъ желѣзной дороги. М-ръ Домби былъ пасмуренъ, молчаливъ и угрюмъ, a майоръ безъ умолку разсказывалъ разные очень забавные анекдоты, въ которыхъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, разумѣется, былъ не кто другой, какъ Джозефъ Багстокъ. Гуляя такимъ образомъ, они, съ перваго появленія, обратили на себя вниманіе одного суетившагося около самаго паровоза работника, который снималъ шапку всякій разъ, какъ они проходили мимо. Но ни одинъ изъ нихъ не замѣчалъ этого маневра. М-ръ Домби обыкновенно смотрѣлъ свысока и не обращалъ вниманія на толпу, a майоръ былъ слишкомъ углубленъ въ сущность своихъ разсказовъ и не видалъ ничего. Наконецъ, при одномъ изъ ихъ поворотовъ, работникъ выступилъ впередъ, снялъ шапку и загородилъ дорогу мру Домби.
— Прошу извинить, сэръ, — сказалъ онъ, — но я надѣюсь, вы ничего, сэръ, такъ себѣ: не правда ли?
Работникъ былъ одѣтъ въ парусинный кафтанъ, запачканный угольной пылью, масломъ и саломъ. Его волосы и бакенбарды были пропитаны пепломъ и свѣжей золой. При всемъ томъ, въ его манерахъ, грубыхъ и неуклюжихъ, проглядывало добродушіе. Словомъ, это былъ не кто другой, какъ м-ръ Тудль въ своемъ форменномъ костюмѣ.
— Я буду, сэръ, вамъ кочегарить, то-есть загребать уголья, сэръ, прошу извинить. Здоровы ли вы?
Въ награду за участіе м-ръ Домби подарилъ грязнаго работника самымъ презрительнымъ взглядомъ. Добрый Тудль смекнулъ, что его не узнали.
— Осмѣлюсь напомнить, — продолжалъ онъ, — жена моя Полли, a въ вашемъ домѣ прозывалась Ричардсъ…
На этотъ разъ физіономія м-ра Домби выразила слишкомъ явное презрѣніе, и м-ръ Тудль долженъ былъ остановиться, не окончивъ рѣчи.
— Вашей женѣ нужны деньги, что ли? — сказалъ м-ръ Домби, опуская руку въ карманъ.
— Нѣтъ, сэръ, благодарю, — возразилъ Тудль. — У Полли есть деньги. У меня тоже. Благодаримъ.
М-ръ Домби остановился въ свою очередь, и очень неловко. Его рука барахталась въ карманѣ.
— Благодарю васъ, сэръ, — продолжалъ кочегаръ, повертывая на разные манеры свою клеенчатую фуражку. — Мы ничего, поживаемъ себѣ недурно. Полли съ той поры, сэръ, принссла мнѣ еще четырехъ дѣтенышей. Семья, сэръ, большая, a концы съ концами сводимъ.
М-ръ Домби хотѣлъ повернуть къ своей каретѣ, хотя бы пришлось сбить съ ногъ кочегара, но его вниманіе невольно остановилось на фуражкѣ, которую тотъ продолжалъ вертѣть.
— Мы, сэръ, потеряли одного дѣтеныша, — продолжалъ Тудль. — Что дѣлать! грѣшные люди.
— Недавно? — спросилъ м-ръ Домби, продолжая смотрѣть на фуражку, на которой торчалъ кусокъ крепу.
— Нѣтъ, сударь, давненько, года три назадъ, a впрочемъ другія дѣти живы и здоровы. A насчетъ грамоты, помните? вы изволили меня спрашивать. Тогда я немножко мараковалъ мѣломъ, a теперь читаю и пишу съ вашего позволенія. Мои мальчуганы сдѣлали изъ меня настоящаго школьника. Все, сэръ, идетъ какъ по маслу.
— Пойдемте, майоръ, — сказалъ м-ръ Домби.
— Нѣтъ ужъ вы извините меня, — продолжалъ Тудль, выступая впередъ и размахивая фуражкой. — Я бы не сталъ васъ безпокоить, да только старшій мой сынишка, Котелъ, изволите припомнить? Его, впрочемь зовутъ Робинъ, a это только прозвище. Вы его включили тогда въ училище Благотворительнаго Точильщика.
— Ну? — сказалъ м-ръ Домби строгимъ и сердитымъ тономъ. — Что же онъ?
— Да что? — продолжалъ Тудль, махнувъ рукой и покачивая головой съ видомъ отчаянной грусти, — вѣдь онъ совсѣмъ свихнулся.
— Какъ свихнулся? — спросилъ м-ръ Домби не безъ нѣкотораіо удовольствія.
— Да, такъ-таки и свихнулся, судари вы мои, — продолжалъ отецъ, устремивъ горестный взглядъ на обоихъ путешественниковъ, надѣясь встрѣтить въ майорѣ нѣкоторое сочувствіе своему горю. — Котелъ пошелъ по дурной дорогѣ. Злые люди завлекли его въ свою шайку. Быть можетъ, онъ опомнится и авось, Богъ дастъ, возвратится на путь истиный, a теперь — бѣда, да и только. Вы объ этомъ, м-ръ Домби, вѣроятно, услыхали бы отъ чужихъ людей, а, пожалуй, и начальство донесло бы вамъ, что вотъ-де Благотворительный Точильщикъ развратнаго поведенія. Мнѣ больно, сэръ, говорить объ этомъ да ужъ такъ и быть: узнайте отъ отца о развратѣ его сына. Бѣдная Полли горюетъ день и ночь. Она въ отчаяніи, господа, — заключилъ Тудль, снова устремивъ печальный взглядъ на майора.
— Обыкновенная исторія, — сказалъ м-ръ Домби, подавая майору руку. — Его сыну я доставилъ воспитаніе. Вотъ и благодарность!
— И впередъ наука, — отвѣчалъ майоръ. — Примите совѣтъ отъ стараго Джоя, м-ръ Домби, — людей этого сорта воспитывать никогда не должно. Они же сядутъ вамъ на шею.
— Да и то сказать, — продолжалъ отецъ, — если бы вы знали, какъ тиранили мое дѣтище въ этой школѣ Благотворительнаго Точильщика! Не проходило недѣли, чтобы его не выпороли два или три раза. Бывало, бѣдняжка сидитъ за книгой день и ночь, a изъ училища воротится съ раздутыми щеками и подбитымъ глазомъ. И какъ срамили его! Надѣнутъ, бывало, дурацкій колпакъ, да и давай дразнить, какъ попугая. Учитель-то его, скажу я вамъ, хуже всякой собаки. Ни жалости, ни пощады… и за всякую бездѣлицу…
— Пойдемте, майоръ, — сказалъ м-ръ Домби. — Этому конца не будетъ.
— Разумѣется, не будетъ, — подтвердилъ майоръ, усаживаясь въ карету и потчуя страшными ругательствами бѣднаго туземца, который помогалъ господину помѣстить приличнымъ образомъ въ вагонѣ его тучное тѣло.
— Да, м-ръ Домби, — продолжалъ онъ, — опять повторю вамъ, — этому народу не нужно давать никакого воспитанія. Вотъ, напр., если бы выучить чему-нибудь этого разбойника, да его бы повѣсили на первой висѣлицѣ.
М-ръ Домби согласился съ печальнымъ видомъ, нахмурилъ брови и молча сѣлъ въ карету, не обращая вниманія на окружающіе предметы. Поѣздъ тронулся. Майоръ болталь безъ умолку, a м-ръ Домби болѣе и болѣе погружался въ пасмурныя думы. Не одинъ Точильщикъ былъ y него на умѣ: крепъ на запачканной фуражкѣ кочегара послужилъ плодовитой темой для тревожныхъ размышленій. Было ясно, тотъ носилъ трауръ по его сынѣ.
Итакъ, сверху до низу, дома и внѣ дома, отъ Флоренсы, въ его богатыхъ и пышныхъ хоромахъ, до грязнаго работника, разгребающаго уголья въ дымящемся паровозѣ, — всѣ обнаруживаютъ притязанія на участіе въ его сынѣ, всѣ оспариваютъ его y отца! Могъ ли онъ забыть, какъ жена этого добряка плакала надъ подушкой умирающаго ребенка и называла его своимъ милымъ, ненагляднымъ дитяткой! Могъ ли онъ забыть, какая лучезарная радость озарила лицо умирающаго младенца, когда эта женщина осыпала его своими материнскими ласками!
— Какъ? — думалъ м-ръ Домби. — Ужели этотъ несчастный осмѣливается обнаруживать свою печаль о предметѣ, безконечно удаленномъ отъ него по общественному положенію? Ужели онъ, забрызганный масломъ, запачканный сажей и золою, смѣетъ носить трауръ по его сынѣ? И ужели этотъ младенецъ, призванный по своему назначенію раздѣлять его сокровища, планы, власть, и съ которымъ они должны были отдѣлиться отъ всего міра грудами золота и серебра, — ужели онъ могъ современемъ допустить къ себѣ всю дрянь, которая теперь съ такою наглостью хвастается своимъ участіемъ къ его преждевременной смерти! Ужасныя предположенія!
Путешествіе не доставляло мру Домби никакого разсѣянія. Цвѣтущія поля и богатые сельскіе виды были для него дикой пустынею, по которой онъ стремглавъ летѣлъ съ мучительными мыслями въ головѣ, съ безотрадной тоской въ сердцѣ. Быстрота дороги оскорбляла и дразнила его своимъ сходствомъ съ быстрымъ потокомъ молодой жизни, унесенной такъ безжалостно къ ея невѣдомой цѣли. Сила, которая теперь вихремъ мчала его по желѣзнымъ рельсамъ, гордо презирая на своемъ пути всѣ возможныя препятствія и унося за собой живыя созданія всякаго пола и возраста, всякаго званія и положенія — эта несокрушимая сила была, въ его глазахъ, образомъ торжествующаго чудовища, — смерти.