— Не бойтесь, не смерзнем. И ступайте домой, — настаивала Аня. — Простынете.

Но хозяйка проводила до поворота. По-прежнему никого поблизости. Под ногами — синий снег, а кругом — белесо-голубая муть.

— Девоньки! — воскликнула хозяйка. — Покеда не пойду за Веркой! До завтрего вечера хочу погодить. Ежели что — ко мне вертайтесь! — Она рывком охватила зараз обеих. И, всхлипнув, убежала домой.

Девушки ускорили шаг. Надо было добраться до свояка хозяйки пока не сгустилась темнота.

Аня обеими руками остановила Винценту, подбородком приотодвинула край платка, прокричала в самое ухо:

— Если немцы вдруг остановят — не плети про тиф, а скажи: была только простуда и сильный жар… Родные заподозрили тиф и остригли. Дошло?

— Дошло, — крикнула Винцента. — Но почему?

— Дуреха! Потому что не дома сидим… И патрульные на пути. Застрелить нас — им это плевое дело! Чтобы заразу не разносили!

Винцента энергично закивала.

…До свояка они не добрались. Их задержали и отвели в клуб, где выступал немецкий пропагандист. Гитлеровцы получили приказ обеспечить ему аудиторию.

— Бывает и хуже! — шепнула Аня, оттеснив подругу в самый угол. — Не робей, Винька! Может, и отсюда выберемся.

— Я не робею, — ответила та.

В это время лектор разглагольствовал о судьбе советских крестьян, которые якобы совсем обнищали. Призывал их быть лояльными к гитлеровскому рейху.

Винцента косила глаза направо. Старалась рассмотреть устало переминавшихся с ноги на ногу понурых женщин, закутанных в темные платки. Самая ближайшая — та, что почти касалась локтем Ани, зашлась в кашле. Похоже, совсем ослабела от удушающих приступов — даже пошатнулась. Винцента разглядела черные бороздки на шершавой руке, окалину, въевшуюся в глубокие трещинки… Рука рабочего человека, имеющего дело с металлом. Пятна машинного масла на брезентовой робе. Надо полагать, из ремонтных мастерских или со станции. Наверно, спешила домой с работы, да вот и заграбастали по пути вместе с десятками других подневольных.

Аня положила руку на плечо рабочей женщины приблизила лицо к едва видному под платком краешку уха… Наверное, подбодряет и ее… Наверно, и ей шепчет: «Не робей! Выберемся!..»

— Ишь, разоряется! Холера заешь его!..

«Это кто проворчал? Анина соседка или женщина, стоявшая еще правее?» Аня отодвинулась и вытянула шею вперед — изобразила внимание. Незачем настораживать охранников лектора.

— Преображение России творится немножечко со скрипом, — он повысил голос. — Имеются заядлые, закоренелые, преследуемые навязчивыми идеями о коммунизме. Прискорбно, что среди них попадаются молоденькие диверсантки! Снедаемые ненавистью, вдобавок одержимые жаждой мученичества… Ничтожные партизанки, несчастные маленькие зверушки!

— Небось поджилки трясутся у бургомистра, — прошептала Аня. — Не зря такая охрана, — и кивнула на гитлеровцев возле сцены.

— Аня, ты думаешь, он бургомистр?

— Говорят. Иначе кто же?.. Главное, не робей, Винька. Чую, тут многие — наши… Соседка, например. Если так — обопремся не только на хозяйкиного свояка. Тогда легализуем тебя. Преогромные дела провернешь.

— Поэтому, дражайшие слушатели, — продолжал выступающий, — предостерегаю некоторых малочисленных недовольных от посягательств на новый порядок. Ускользнуть от возмездия — немыслимо. Германские власти справедливы, но взыскательны. Строгость споспешествует избавлению от большевизма. Неукоснительное соблюдение предписанного поведения — священный долг освобожденного населения: каждого мужчины, каждой дамы…

Далее оратор подчеркнул, что все обязаны доносить властям о вызывающих подозрение поступках или высказываниях.

— Винька! — прошептала Аня. — Сюда, оказывается, привезли почти всех станционных работяг. И только мы с тобой попали случайно. Вдруг после этого внушения проверка документов? Обыск?

— На худой конец уловкой хозяйкиной прикроемся… Стрижеными волосами! Откинем платки — гляньте, господа фрицы! Недавно болели, не принуждайте тулупы скидывать — простынем.

— А если все же… ТТ — не иголка. Не утаишь.

Аня сама себя перебила:

— Тогда хоть парочку захватим на тот свет! Овраг страшнее был. Не сдрейфишь, Винька?

— Нет! — твердо прозвучало в ответ.

Выпив глоток воды, лектор развернул небольшого формата газету, начал читать:

— Господа, освобожденные русские! Сегодня, 27 ноября, войска вермахта широким фронтом форсировали реку Нара. Далее, до самой Москвы, перед победоносным вермахтом уже нет водных преград. Нет способных к сопротивлению войск. Освобожденная от большевиков столица колокольным звоном встретит своих избавителей… Зачем же продлевают агонию советские комиссары, на что надеются?..

— На русский народ! — перебил его женский голос. Это прозвучало спокойно и уверенно.

— Ха-ха, господа!.. Ха-ха!.. — поспешил с ответом лектор. — Нет войск, имеются готовые на все девицы!.. Ха-ха!..

Реплика из зала что-то неуловимо переменила в холодном и затхлом воздухе давно не топленного клуба. Винцента огляделась: почти все вокруг тихонько переговаривались. Мало кто слушал немецкого пропагандиста. Не мог он не видеть этого, однако сыпал и сыпал, как об стену горохом. Винценте подумалось, что сейчас, после реплики, усилия фашиста направлены, прежде всего, на то, чтобы скрыть собственную тревогу. Поэтому он начал повторяться. Опять завелся насчет каких-то лишений, кои претерпело многострадальное российское крестьянство.

— Проповедь идет к концу, — выдохнула Аня свистящим шепотом. Ее побелевшие губы были по-прежнему как отмороженные. — Закончит, и мы подойдем… Ты выпустишь в него обойму! Понятно?

Винцента промолчала, но заставила себя кивнуть. Аня, выждав, спросила.

— Помалкиваешь? Может, струсила? Я приказываю! Прихлопнуть холуя!

Аню толкнула в бок ее соседка справа:

— Заткнись! Осатанела совсем? Али припадочная? Забыла, куда занесло?!

Не обращая на нее внимания, Аня продолжала:

— Убить изменника на глазах у всех — это здорово! А я берусь охранников свалить. Тебе — только бургомистра. Бабахнем — все кинутся прочь! Тогда смешаемся с бегущими. А дальше — снегом нас укроет. Ясно? Приготовь оружие. Живее, Винька, живее!

Конечно, не только ближайшая соседка поняла, что задумали девушки, но — ни слова, ни резкого движения. Кругом — свои, советские… Не выдадут. Полминуты — и ТТ уже поставлены на боевой взвод. А девятый, сверх обоймы, патрон подан в канал ствола. Теперь можно вздохнуть свободнее.

А лектор все никак не мог закруглиться:

— Обеспечьте, господа, многострадальной родине покой, мир и благоденствие! Сотрудничайте с великой Германией! — бубнил он. — Сообщайте, доносите, информируйте! Даже один злоумышленник — серьезная помеха благоденствию. Например, электросварщик станционной мастерской оголил электропроводку. А кругом — легковоспламеняющиеся материалы. В результате короткого замыкания взорвался бак с горючим. Убит контролер-немец! Ужасно, господа!.. Натурально, что повешен электросварщик, а также — не донесшие на него подручные. Примите как предостережение. — Он сдвинул фуражку на затылок, платочком отер потный лоб.

Тотчас лязгнул засов запасного выхода.

— Дозволяется выходить! — буркнул охранник в штатском и показал автоматом на дверь.

Все молча потянулись к выходу. Пришлепывая большими подшитыми валенками, толкнула дверь и выскочила наружу женщина в телогрейке. За ней — сквозь клубящийся по полу морозный пар — простучала сапогами вторая… Следом спешил сухонький старичок с обвислыми усами. Локти его согнутых рук были прижаты к бокам зипуна.

— Стоять! — вдруг завопил охранник в штатском. — Прокламации наружу!

Он соскочил с помоста сцены, навел парабеллум на заподозренного. Между тем автоматчик взглядом охватывал всех и поводил шмайсером — от одной головы к другой. Будто не замечая этих угрожающих движений, передние женщины быстро обступили немца в штатском и задержанного. Немец рванул борт зипуна. С треском разошлись швы, и на пол посыпались лохмотья газет.

— Вот они, твои прокламации! Собирай!..

— Одежу-то ваши солдаты позабрали! Разуй гляделки! Даже пиджака нет, одна лишь исподняя рубаха! Да под ней — бумага для тепла…

— На работу загоняется силком!.. А каково без одежи, когда ее сами же пограбили?..

— Ох и бесстыжие вы, освободители!.. Чей на тебе полушубок-то?

Аня и Винцента радостно вздохнули. Кажется, пронесло? Да, пронесло. Не будет общего обыска. Значит, можно рассчитывать на внезапность.

Одна из кричавших женщин оттеснила плечом опешившего штатского, сгребла с полу газеты, сунула старику и подтолкнула его к выходу.

Оконфузившийся немец вскочил на помост, пересек сцену, пнул ногой дверцу второго запасного выхода.

Девушки только сейчас разглядели ее: дверца оклеена теми же серыми обоями, что и стены. Винценте пришло в голову, что это не выход, а какое-то подсобное помещение. Иначе бы в клуб хлынул морозный воздух, но она не успела сказать об этом Ане. Не успела, так как автоматчик, похлопав оратора по плечу, направился вслед за штатским.

Зал опустел. Немцы оставили своего лектора-холуя без охраны?!

— Господин бургомистр, — шагнула к нему Аня, — вы требовали сообщать о подозрительных.

Оратор отступил в глубь сцены, торопливо извлек из внутреннего пиджачного кармана дамский вальтер и сразу же сунул обратно. Потом достал из другого кармана записную книжечку в блестящем коленкоровом переплете. Пахнуло дешевыми духами.

— Хоть я не бургомистр, но готов заприходовать информацию, — усмехнулся он.

— Не бургомистр!.. — с явной досадой протянула Аня. — Кто же?

— Всего лишь абитуриент… В училище пропагандистов восточного министерства рейха, — он чуточку запнулся, может, оттого, что произнес это на одном выдохе. Раскрыл надушенную книжечку на первой странице. — Ну-с, итак?.. Смелее!