– У него немецкое имя, – отвечала та по-итальянски с таким видом, словно имя требовало перевода.

– Да, – продолжала первая сестра, – он – немец и дает у нас уроки много лет.

Девочка, которую не интересовал этот разговор, подойдя к открытой двери, любовалась садом.

– А вы – француженка? – спросил джентльмен.

– Да, сэр, – ответила гостья тихим голосом. – Я говорю с воспитанницами на моем родном языке: других я не знаю. Но наши сестры – из разных стран – есть и англичанки, и немки, и ирландки. Каждая говорит на своем языке.

Джентльмен улыбнулся:

– Кто же смотрел за моей дочерью? Уж не ирландка ли? – И увидев, что гостьи заподозрили в его вопросе какую-то каверзу, смысл которой им непонятен, поспешил добавить: – Я вижу, дело поставлено у вас превосходно.

– О да, превосходно. У нас все есть, и все самое лучшее.

– Даже уроки гимнастики, – осмелилась вставить сестра-итальянка. – Но совсем не опасные.

– Надеюсь. Это вы их ведете?

Вопрос этот искренне рассмешил обеих женщин; когда они успокоились, хозяин дома, взглянув на дочь, сказал, что она очень вытянулась.

– Да, но, пожалуй, больше она не будет расти. Она останется небольшой, – сказал сестра-француженка.

– Меня это не огорчает. На мой вкус женщины, как и книги, должны быть хорошими, но не длинными. Впрочем, не знаю, – добавил он, – почему моя дочь маленького роста.

Монахиня слегка пожала плечами, словно давая понять, что такие вещи не дано знать человеку.

– У нее отменное здоровье, а это главное.

– Да, вид у нее цветущий, – подтвердил отец, окидывая девочку долгим взглядом. – Что ты там нашла в саду, дорогая? – спросил он по-французски.

– Цветы. Их там так много, – отвечала девочка своим нежным, тонким голоском, говоря по-французски с таким же безупречным выговором, как и ее отец.

– Да, только хороших немного. Впрочем, какие ни на есть, а ты можешь собрать из них букеты для ces dames.[82] Ступай же.

Лицо девочки засияло от удовольствия.

– Можно? Правда? – повернулась она к отцу, улыбаясь.

– Я же сказал тебе, – ответил отец. Девочка повернулась к старшей монахине:

– Можно? Правда, ma mére?[83]

– Делай, как велит тебе мосье, твой отец, дитя, – сказала монахиня, снова краснея.

Девочка, успокоенная санкцией своей наставницы, спустилась по ступеням и исчезла в саду.

– Однако вы их не балуете, – заметил отец, посмеиваясь.

– Они всегда должны спрашивать позволения. Такова наша система. Мы охотно даем его, но сначала они должны попросить.

– О, я вовсе не против вашей системы. Она, без сомнения, превосходна. Я отдал вам дочь, не зная, что вы из нее сделаете. Отдал, веря вам.

– У человека должна быть вера, – назидательно сказала старшая сестра, взирая на него сквозь очки.

– Значит, моя вера вознаграждена? Что же вы из нее сделали?

– Добрую христианку, мосье, – сказала монахиня, потупив глаза. Мосье тоже потупил глаза, но, пожалуй, по иным причинам:

– Это прекрасно. А что еще?

Он уставился на монашенку, ожидая, возможно, услышать, что быть доброй христианкой – венец всех желаний; но при всем своем простодушии она вовсе не была настолько прямолинейна:

– Очаровательную юную леди, маленькую женщину, дочь, которая украсит вам жизнь.

– Да, она кажется мне очень gentille,[84] – сказал отец. – И прехорошенькая.

– Она – само совершенство. Я не знаю за ней ни одного недостатка.

– У нее их и в детстве не было, и я рад, что она не приобрела их у вас.

– Мы все ее очень любим, – с достоинством сказала монахиня, блеснув очками. – А что до недостатков, как может она приобрести у нас то, чего мы не имеем? Le couvent n'est pas comme le monde, monsieur.[85] Она, можно сказать, дочь наша. Ведь мы печемся о ней с самых малых ее лет.

– Из всех, кто покинет нас в этом году, больше всего мы будем сожалеть о ней, – почтительно пробормотала сестра помоложе.

– Да, мы еще долго будем поминать ее добрым словом, – подхватила первая. – Ставить другим в пример.

При этих словах добрая сестра вдруг обнаружила, что очки ее затуманились, а вторая монахиня после секундного замешательства достала из кармана носовой платок из какой-то неимоверно прочной ткани.

– Возможно, она нынче не покинет вас; пока еще ничего не решено, – поспешил откликнуться отец – не столько с тем, чтобы предупредить их слезы, сколько торопясь высказать свое искреннее желание.

– Мы будем только счастливы. В пятнадцать лет ей слишком рано уходить от нас.

– О, это вовсе не для себя я жажду забрать ее от вас, – воскликнул джентльмен с живостью несколько неожиданной. – Я с радостью оставил бы ее у вас навсегда!

– Ах, мосье, – улыбнулась старшая, вставая. – При всех своих добродетелях дочь ваша создана для жизни в миру. Le monde y gagnera.[86]

– Если бы все добрые люди ушли в монастыри, – негромко присовокупила вторая сестра, – что сталось бы с родом человеческим?

Вопрос этот мог быть истолкован шире, чем имела в виду эта добрая душа, и монахиня в очках поспешила сгладить впечатление, сказав умиротворяюще:

– Благодарение богу, везде есть добрые люди.

– Когда вы уйдете, под этой кровлей их станет двумя меньше, – галантно заметил хозяин дома.

На такой замысловатый комплимент простодушные гостьи не нашлись что ответить и только с должным смирением переглянулись; к счастью, появление их юной воспитанницы с двумя большими букетами – один из белых, другой из красных роз – развеяло их смущение.

– Вот, maman Катрин, выбирайте, – сказала девочка, – Они разные только по цвету, maman Жюстин. А роз в них поровну.

Монахини повернулись друг к другу, улыбаясь, и в нерешительности заговорили разом:

– Какой вы хотите?

– Нет, выбирайте вы.

– Я возьму красный, – сказала монахиня в очках. – Я и сама такая же красная. Спасибо, дитя. Твои цветы будут нам утехой на обратном пути в Рим.

– Ах, до Рима они не доживут! – воскликнула девочка. – Жаль, что я не могу вам подарить что-нибудь, что осталось бы у вас навсегда.

– Ты оставляешь нам добрую память по себе, дочь моя. И она останется с нами навсегда.

– Жаль, что монахиням нельзя носить украшений, – продолжала девочка. – Я подарила бы вам мои голубые бусы.

– Вы сегодня же возвращаетесь в Рим? – осведомился отец.

– Да, ночным поездом. У нас столько дел lа-bas.[87]

– Но вы, верно, устали.

– Мы никогда не устаем.

– Ах, сестра, иной раз… – чуть слышно проговорила младшая инокиня. – Que Dieu vous garde, ma fille.[88]

– Во всяком случае, не сегодня. Мы превосходно у вас отдохнули.

Пока монахини обменивались поцелуями с девочкой, ее отец подошел к входной двери и, распахнув ее, замер на пороге; чуть слышное восклицание слетело у него с губ. Дверь вела в переднюю с высоким, сводчатым, точно в часовне, потолком и выложенным красной плиткой полом. В противоположную дверь, которую открыл одетый в затасканную ливрею слуга, только что вошла дама, направлявшаяся теперь в те самые апартаменты, где– находились наши друзья. Излив свое изумление в восклицании, джентльмен у двери молчал, дама, также в полном безмолвии, продолжала свой путь. Не сказав ей ни слова приветствия и не протянув руки, он посторонился, пропуская гостью в комнату. Но, дойдя до порога, она в нерешительности замедлила шаг:

– Там есть кто-нибудь? – спросила она.

– Никого, с кем вы не могли бы встретиться.

Тогда она вошла и чуть было не столкнулась с двумя монахинями и их воспитанницей, которая шла между ними, держа обеих под руку. При виде новоприбывшей они остановились; гостья, также задержавшись, не сводила с них глаз.