Паленый встал и сказал:

– Пойду… маленько отдохну.

– Саша!

Он удивленно обернулся. Анна Григорьевна быстро подошла к нему, обняла и с каким-то неистовством поцеловала в губы. Это случилось настолько неожиданно, что Паленый просто остолбенел и в ответ на ее порыв лишь глупо хлопал ресницами.

– Прости, – сказала Анна Григорьевна; и выбежала из гостиной.

Что значит – прости? За что!? Как понять ее поцелуй? Это что, примирение с Князевым или акт огромного доверия к его двойнику?

Да-а, дела…

Постояв несколько минут в полной прострации, Паленый очнулся от ступора, с удовольствием облизал губы, на которых остался запах помады, и медленно поплелся в свою комнату. Поцелуй Анны Григорьевны был больше похож на укус, но ощущение от него осталось непередаваемо волнующим и очень приятным.

Дом напоминал осажденную крепость. Кроме большого количества охранников, были задействованы и собаки.

Огромные злобные псы, поднимая задние лапы, ставили метки на деревьях и заборе сутки напролет. Их сопровождали опытные кинологи, которые влетали Анне Григорьевне в немалую копейку.

Усилилась и электронная составляющая охранных мероприятий. Для этого были вызваны спецы из Москвы. После их отъезда боязно было сойти с дорожки, потому что сразу включался ревун, прожекторы, а в некоторых местах (по периметру) начинали взрываться петарды.

"Все это глупости! – сердито думал Паленый. – Пустая трата денег. Обмануть все эту свору вместе с электроникой для специалиста определенного профиля – раз плюнуть". Он даже знал, как это сделать, но помалкивал. В отличие от Анны Григорьевны, Паленому было точно известно, что никакие ухищрения не спасут человека от наемного убийцы (если он, конечно, не президент страны, имеющий в своем распоряжении огромный штат охраны).

Мент появился в доме Князевых спустя три дня после происшествия. Паленый невольно восхитился оперативностью, с которой Анна Григорьевна вышла на кого нужно и заполучила классного опера.

Правда, поначалу он не произвел на Паленого должного впечатления. (Вообще-то, Паленый в присутствии опера первые несколько часов чувствовал себя очень неуютно. Видимо, это были отголоски мытарств, которые он испытал по вине ментов, когда пребывал в шкуре бомжа).

Опер был уже в годах, но почему-то до сих пор имел на погонах всего четыре маленькие звездочки. Он казался здорово потрепанным жизнью и отличался невозмутимостью и цинизмом.

Первым делом опер внимательным взглядом окинул гостиную, что-то очень тихо буркнул себе под нос, – Паленому послышалось лишь "…умеют жить"; первая часть фразы явно была непереводима на нормальный русский язык – а затем представился, не глядя на Паленого:

– Капитан Тимошкин.

– Александр Игнатьевич… Князев, – в свою очередь ответил Паленый. – Простите, а как ваше имя-отчество?

– Емельян Андреевич, – не очень охотно откликнулся капитан.

Он вдруг резко повернулся к Паленому и буквально ввинтил в него острые глазабуравчики.

– Так это вы четверых отморозков положили? – спросил капитан.

– Кгм!.. – смущенно прокашлялся Паленый. – В общем… да.

– Профессиональная работа, – сказал Тимошкин, по-прежнему держа Паленого на прицеле своих немигающих глаз. – Пришлось побывать в "горячих" точках?

– Может быть. Спросите у моей жены.

– То есть?..

– У меня была серьезная травма, после которой я потерял память.

– Что вы говорите? Это же надо… – В голосе капитана явственно прозвучала ирония. – Сочувствую.

– Спасибо, – холодно ответил Паленый.

– За что?

– За сочувствие.

– Не обижайтесь… хе-хе… Просто я стараюсь быть вежливым.

В этот момент в гостиную вошла Анна Григорьевна.

Тимошкин изменился буквально на глазах. Изобразив из себя галантного кавалера, он быстро встал, с подобострастием поприветствовал ее и сел только тогда, когда она милостиво кивнула.

Сукин сын! – подумал Паленый. С ним нужно ухо держать востро. Ишь как преданно ест глазами свою "работодательницу". Наверное, приказ заняться нашим делом ему спустили из заоблачных вершин. И он даже не догадывается, а точно знает, кто есть кто в семье Князевых. Опасный тип…

– Я к вам не надолго, – сухо сказала Анна Григорьевна. – Пришла попрощаться.

– У меня есть к вам кое-какие вопросы… – Тимошкин смотрел на нее с восхищением.

– Позже. Может быть, завтра. Зайдете ко мне в офис. Сегодня у меня назначена важная встреча. – Анна Григорьевна бросила взгляд на часы. – И когда я освобожусь, трудно сказать. Александр Игнатьевич, – официально обратилась она к Паленому, – стол накрыт, пригласи капитана на завтрак.

Тимошкин любезно поблагодарил, но его глаза были прикованы к конверту, который держала в руках Анна Григорьевна. Он только сейчас его заметил.

– Я вас оставляю… – Анна Григорьевна поднялась; похоже, она присела только из вежливости, за компанию. – Это вам, – сказала жена Князева, выразительно глядя на Тимошкина, и положила конверт на стол. – Аванс. Всего вам доброго.

– Премного благодарен, – начал раскланиваться Тимошкин.

Вылитый мотодромовский бомж, подумал с невольным презрением Паленый. За деньги готов на все, что угодно.

– Вот и хорошо, вот и отлично… – Капитан заглянул в конверт и расцвел в широкой радостной улыбке. – Как вам повезло, Александр Игнатьевич, как повезло. Завидую. У вас не жена, а настоящий клад.

– Это точно… – В голосе Паленого прозвучала издевка.

Тимошкин истолковал ее по-своему.

– Не судите меня слишком строго… хе-хе… – сказал он, запихивая конверт во внутренний карман пиджака. – Мне впервые придется работать за деньги, а не за поощрения в приказе по управлению. Не буду вам лапшу вешать на уши, что у меня куча детей, что жена тяжело больна, что живу я на съемной квартире и так далее. Дети уже взрослые, разъехались, жена меня бросила, и жить есть где. Но как надоела эта нищета, если бы вы знали.

– Берите взятки.

– Хе-хе… Не дают.

– Почему?

– У меня плохая репутация.

– Как это понимать?

– Я был чересчур большим идеалистом. Выполнял свою работу, как того требует долг и честь офицера. Мне казалось, что я стою на защите закона.

– А разве это не так?

– Хе-хе… Вам лучше знать.

– И все-таки, объясните.

– Когда все продается и покупается, закон спит. Он обрушивается всей своей мощью лишь на беззащитных и бедных. Мне надоело все время попадать в жернова. Мои одногодки уже подполковники и полковники, а я всего лишь простой опер. Правда, удостоенный прозвища Пугачев… хе-хе… за бунтарский характер. Имя-то у меня в самый раз, как и у него. Тезки… хе-хе…

"Что это его потянуло на откровенность? – подумал Паленый. – Никак хочет в душу влезть, чтобы добыть побольше конфиденциальной информации. Только как он потом ею распорядится? Хитрован…"

Он не верил ни единому слову Тимошкина. Под внешней простотой капитана скрывался другой человек, и Паленый пока не знал, что он собой представляет.

Тимошкин ел да нахваливал. Маргоша постаралась, и стол был накрыт по высшему разряду. Капитан трескал бутерброды с красной икрой, как за себя кидал. Он выпил две большие чашки кофе, а в конце завтрака с большим удовольствием оприходовал рюмку ликера.

Курили на балконе. Острые глаза Тимошкина не пропускали ни единой мелочи. Он как рентгеном "просветил" кусок двора, который был ему виден.

– Богато живете, – заметил капитан не без зависти. – Я только сейчас понял, что выбрал не ту профессию. Придется мне, когда уйду на пенсию, наняться к вам дворником. Возьмете?

– Вопрос не по адресу, – неприязненно ответил Паленый. – Обращайтесь к Анне Григорьевне.

"Вот мудак! – злился Паленый. – Ваньку валяет, мент… Пора брать быка за рога – заниматься делом. От этих базарных разговоров меня скоро будет мутить".

– Здорово она вас прижала… хе-хе… – Капитан смачно сплюнул, поискал, куда выбросить окурок, и, не найдя пепельницы, растер его между пальцами. – Сурьезная женщина. – И тут же поторопился добавить: – Но, будь у меня такая, я бы даже седло купил, чтобы ей было удобно сидеть на моей спине.