– Вы ведь уже определили, что я чересчур глубоко копнул.

– Ну, это всего лишь мое предположение. Может, на вас имеет зуб кто-нибудь из ваших бывших "клиентов".

– Мои бывшие "клиенты" более привычны к "перу" и кистеню. Шандарахнули бы меня где-нибудь в темном месте по кумполу – и все дела. Но дело в том, что я, как это ни странно, пользуюсь определенным авторитетом среди блатных.

– Они вас что, за пахана держат? – с иронией спросил Паленый.

– Вроде того, – серьезно ответил Тимошкин. – Я никогда не распускаю руки, как некоторые мои коллеги, и действую строго в соответствии с законом. Я государственный человек и всего лишь честно исполняю свой долг. Ничего лишнего. Воры это понимают. Знают они и то, что если я надумал кого-нибудь прижучить, то лучше ему сразу идти сдаваться, чтобы оформить явку с повинной.

– А вы, Емельян Степанович, оказывается, хвастун.

– Я мог бы обидеться, но вас извиняет то, что вы мало меня знаете. Поэтому, поверьте мне на слово.

– Верю, верю, – успокоил капитана Паленый. – Давайте не будем растекаться мыслию по древу, а вернемся к нашим баранам.

– Что касается наших баранов, – с иронией сказал Тимошкин, – то чувствуют себя они хорошо, кормушки у них золотые, хлеба – белые, а вина – заморские. Живут – не тужат.

– Камень в мой огород?

– Что вы, и в мыслях не было…

– Да ладно вам, – жестко сказал Паленый. – Не нужно оправдываться. Сейчас меня меньше всего волнуют ваши бзики по части неравноправия и классовой ненависти. Продолжим разговор по существу.

– Существо у нас существенное, – не удержался, чтобы не съехидничать Тимошкин. – За эти бумаги… – он потряс папкой, – кое-кто дорого заплатил бы.

– И я в том числе, – пристально глядя прямо в глаза Тимошкину, сказал Паленый. – Не так ли?

– Вот что мне в вас нравится, так это проницательность. Иногда мне кажется, что вы можете читать мысли.

– Не кидайте мне леща, уважаемый Емельян Степанович. Свои достоинства и недостатки я знаю. А ваши пытаюсь понять.

– Получается?

– Не совсем.

– Что так?

– Вы сказали, чем я вам нравлюсь. А вот вы мне не нравитесь.

– Почему?

– Тем, что пытаетесь хитрить даже там, где не нужно.

– Что-то я не понял…

– Да поняли вы, любезный Емельян Степанович, еще как поняли. На той дискете, что вы мне дали, есть все, кроме деяний семьи Князевых. Чтобы вы, такой большой правдолюбец и человек, который терпеть не может богатеев, да не нарыли что-нибудь эдакое на меня и Анну Григорьевну – ни в жизнь не поверю.

– Хе-хе… От вас трудно что-либо скрыть. Ну, подработал я маленько матерьялец, что записан на дискете, так это только из уважения к вам и Анне Григорьевне.

– Не надо нам ля-ля, Емельян Степанович. За это "уважение" заплачено звонкой монетой в заграничных тугриках. Я понимаю, вы переживали, боялись, что клиент соскочит и вам не удастся дополучить обещанное.

– Примерно так.

– Не примерно, а точно. Мало того, вам хочется убить двух зайцев: получить бабульки, чтобы скрасить свое холостяцкое существование, и проникнуть в логово врага, дабы разложить его изнутри. Я не верю в ваши добрые намерения и вашу порядочность. Мне плевать на ваше отношение ко мне. Мало того – чихал я на тот компромат по части моей персоны, что вы успели наковырять. Мне важно главное – найти убийц, в любой момент готовых повторить нападение. И вы мой главный помощник в этом деле. Потом – я не исключаю такой поворот событий – мы можем снова оказаться по разные стороны баррикады. Но это будет ПОТОМ. А сейчас, пока мы союзники, извольте не кривить душой, а выкладывать все начистоту.

– Эк вы завелись… Ну, сволочь я, мент поганый. (Правда, мусором себя все-таки не считаю). И мозги мои испорчены, работают несколько в ином направлении, нежели у гражданских. Специфика профессии, ничего не поделаешь. Но мне не хотелось бы сдавать вас ни своей системе, ни вашей шобле.

– Это почему?

– Потому что вы не вор, который храбрится только на словах, вы серьезный человек. Очень серьезный и – уверен – злопамятный. Вы отвинтите мне башку даже по истечении десяти лет, проведенных в зоне, если я вас сдам. Кстати, насчет зоны весьма проблематично, так как богатых людей у нас не сажают, а если даже такое случается, то в виде исключения и ненадолго.

– И каков вывод?

– Раз уж вы поняли мою сущность, буду колоться. Но уж не обессудьте, если мои материалы вас маленько травмируют… – Тимошкин как-то нехорошо ухмыльнулся. – Естественно, в моральном плане.

– Ничего, я выдержу.

– Что ж, коли так…

Тимошкин щелчком отправил к Паленому несколько листков, сколотых примитивной канцелярской скрепкой. Этим жестом, скорее всего, он хотел выразить свою независимость – при всем том.

– Читайте и наслаждайтесь, – сказал капитан, закуривая. – Это краткие выдержки, так сказать, эссе. Не мог же я притащить сюда гору материалов из наших архивов.

Паленый прочитал. И вынужден был признать, что Тимошкин – очень умный и опасный человек. То, что капитан по крохам наклевал в архивных загашниках, неожиданно выросло до размеров небоскреба. И когда только успел?

Действительно, сведения были из разных источников. До Тимошкина никто не додумался собрать их вместе и проанализировать. Картина получалась впечатляющей.

Город служил перевалочной базой наркотрафика. Часть зелья, поставляемого из различных районов Средней Азии, оседала в области, но в основном опасные во всех отношениях грузы следовали дальше.

Куда? Дальнейший маршрут наркоты Тимошкину выяснить не удалось. Но для Паленого это было не суть важно.

Главное заключалось в другом – в городе действовала группа лиц, занимающаяся наркоторговлей. Причем оптом. И ее состав Тимошкин запечатлел на бумаге: Виленчик, Тривуш, Щуров и… Князев!

Конечно, Паленый в последнее время ждал чего-то подобного, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Но все равно прочитать "свою" фамилию в списке негодяев было весьма неприятно. Не говоря уже о последствиях, которые могут последовать в случае обнародования изысканий Тимошкина..

"Посадят за чужие грехи и отдувайся за муженька Анетт… – с тоской подумал Паленый. – Угораздило же меня найти на свалке именно труп Князева и сунуть в карман его паспорт. Лучше бы я попросил Шуню, чтобы он или его кореша слямзили для меня ксиву у кого-то другого".

– Все это филькина грамота, – сказал он, так же небрежно отправляя бумаги обратно Тимошкину. – Сведения косвенные. Не более того.

– Верно. Многое я домыслил. А кое-что осталось за кадром. Например, донесения моих осведомителей. Их светить я не собираюсь. По крайней мере, пока. Однако общий фон и фамилии в списке остаются. Правда, их должно быть больше, в этом я уверен. Как организаторов наркотрафика, так и исполнителей. Но вычислять их – не моя задача. Для этого есть специальное подразделение. Им и карты в руки.

– Значит, по-вашему я преступник…

– Я этого не сказал.

– Ах, да, я и забыл. Человека можно назвать преступником лишь тогда, когда его таковым назовет наш самый гуманный и справедливый в мире суд.

– Вот именно. А я всего лишь простой мент, опер. Мне ли о таких высоких материях толковать.

– Ладно, обмозгуем сложившуюся на данный момент ситуацию. Во-первых, я потерял память и ничего из своего преступного прошлого не помню. Во-вторых, если я даже и был замешан в торговле наркотиками, то теперь, побывав на само дне жизни, не хочу о них даже думать. С этим покончено. В-третьих, на меня идет охота, и наконец стало понятно, почему, – по какой-то причине я стал неугоден своим подельникам. То есть, в любом случае мне возврата к прежнему занятию нет. Они все равно меня кокнут. Не так ли?

– Ну… возможно…

– Не возможно, а точно. Спрашивается в задаче: будет ли "сверхпринципиальный" мент, капитан Тимошкин, по-прежнему работать в том же русле или начнет мне палки в колеса вставлять, считая меня страшным злодеем, которого только могила исправит?