Поиск
Эдмонд
О смерти.
Гонвил
Полно!
Ведь мы о ней беседовали часто.
Нет — будем жить. В темницу заключенный
за полчаса до казни, паука
рассматривает беззаботно. Образ
ученого пред миром.
Эдмонд
Как ты спокоен, Гонвил. Говорил ты,
что наша смерть —
Гонвил
— быть может, удивленье,
быть может — ничего. Склоняюсь, впрочем,
к последнему, но есть одно: крепка
земная мысль: прервать ее стремленье
не так легко…
Эдмонд
Вот видишь ли, — я мучусь…
Мне кажется порой: душа — в плену —
рыдающая буря в лабиринте
гудящих жил, костей и перепонок.
Я жить боюсь. Боюсь я ощущать
под пальцами толчки тугие сердца,
здесь — за ребром, и здесь, на кисти, — отзвук.
И видеть, мыслить я боюсь — опоры
нет у меня, — зацепки нет. Когда-то
я тихо верил в облачного старца,
сидящего средь призраков благих.
Потом в опустошительные книги
качнулся я. Есть книги как пожары…
Сгорело все. Я был один. Тянуло
пустынной гарью сумрачных сомнений, —
и вот, в дыму, ты, Гонвил, появился —
большеголовый, тяжкий, напряженный,
в пронзительно сверкающих очках,
с распоротою жабой на ладони…
Ты щипчиками вытащил за узел
мои слепые слипшиеся мысли,
распутал их — и страшной простотой
мои сомненья заменил… Наука
сказала мне: "Вот — мир" — и я увидел
ком земляной в пространстве непостижном —
червивый ком, вращеньем округленный,
тут плесенью, там инеем покрытый…
И стала жизнь от этой простоты
еще сложней. По ледяной громаде
я заскользил. Догадки мировые —
все, древние и новые, — о цели,
о смысле сущего — все, все исчезли
пред выводом твоим неуязвимым:
ни цели нет, ни смысла; а меж тем
я втайне знал, что есть они!.. Полгода
так мучусь я. Бывают, правда, утра
прозрачные, восторженно-земные,
когда душа моя — подкидыш хилый —
от солнца розовеет и смеется
и матери неведомой прощает…
Но, с темнотой, чудовищный недуг
меня опять охватывает, душит:
средь ужаса и гула звездной ночи
теряюсь я; и страшно мне не только
мое непониманье, — страшен голос,
мне шепчущий, что вот еще усилье —
и все пойму я… Гонвил, ты любил
свою жену?..
Гонвил
Незвучною любовью,
мой друг, — незвучной, но глубокой… Что ж
меня ты спрашиваешь?
Эдмонд
Так… Не знаю…
Прости меня…
Не надо ведь о мертвых упоминать…
О чем мы говорили?
Да — о моем недуге:
я боюсь существовать…
Недуг необычайный, мучительный,
— и признаки его озноб, тоска
и головокруженье.
Приводит он к безумию.
Лекарство, однако, есть.
Совсем простое. Гонвил,
решил я умереть.
Гонвил
Похвально. Как же
ты умереть желаешь?
Эдмонд
Дай мне яду.
Гонвил
Ты шутишь?
Эдмонд
Там, вон там, в стене, на полке,
за черной занавеской, — знаю, знаю, —
стоят, блестят наполненные склянки,
как разноцветные оконца — в вечность…
Гонвил
…Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, —
кого-нибудь ведь любишь ты на свете?
Иль, может быть, любовью ты обманут?
Эдмонд
Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья мои
дивятся все и надо мной смеются,
как, может быть, цветущие каштаны
над траурным смеются кипарисом.
Гонвил
Но в будущем… Как знать? На перекрестке…
нечаянно… Есть у тебя приятель —
поэт: пусть скажет он тебе, как сладко
над женщиной задумчивой склоняться,
мечтать, лежать с ней рядом, — где-нибудь
в Венеции, когда в ночное небо
скользит канал серебряною рябью
и, осторожно, черный гриф гондолы
проходит по лицу луны…
Эдмонд
Да, правда,
в Италии бывал ты и оттуда
привез —
Гонвил
жену…
Эдмонд
Нет, — сказочные смерти,
играющие в полых самоцветах…
Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь,
гигантский лоб наморщив? Гонвил, жду я,
ответь же мне! Скорее!
Гонвил
Вот беспечный!
Ведь до того, как друга отравлять,
мне нужно взвесить кое-что, не правда ль?
Эдмонд
Но мы ведь выше дружбы — и одно
с тобою чтим: стремленье голой мысли…
A! Просветлел… Ну, что же?
Гонвил
Хорошо,
согласен я, согласен… Но поставлю
условие: ты должен будешь выпить
вот здесь, при мне. Хочу я росчерк смерти
заметить на твоем лице. Сам знаешь,
каков твой друг: он, как пытливый Плиний,
смотреть бы мог в разорванную язву
Везувия, пока бы, вытекая,
гной огненный шипел и наступал…
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: