В том виде, как ее представляли древние греки, эта история изложена Гесиодом в его описании отделения Урана (Отца — Неба) от Геи (Матери — Земли). Согласно этому варианту, титан Хронос оскопил своего отца серпом и таким образом убрал его со своей дороги[44]. В египетской иконографии расположение космической четы обратное: небо является матерью, отец же воплощает жизненные силы земли[45]; но мифологический шаблон не меняется: двое разлучаются своим дитям, богом воздуха Шу. И снова все тот же образ приходит к нам из древнего клинописного текста шумеров, датированного III или IV тысячелетием до н. э. Вначале был первичный океан; первичный океан порождает космическую гору, которая состоит из слитых воедино неба и земли; Ан (Небо — Отец) и Ки (Земля — Мать) породили Энлиля (Бога Воздуха), который вскоре отделил Ан от Ки и затем сам соединился со своей матерью, породив человечество[46].

Но если эти поступки отчаявшихся детей и представляются насилием, они — просто ничто по сравнению с тотальной расправой над родительской силой, которую мы обнаруживаем в исландской Эдде и в вавилонских Скрижалях Творения. Последний удар — характеристика демиургического присутствия бездны как «зла», «тьмы» и «грязи». Блестящие юные воины — сыновья, теперь презирающие породившего их, — персонификацию зародышевого состояния погруженности в глубочайший сон, — без долгих колебаний убивают его, раздирают и расщепляют на куски и создают из них структуру мира. Это — образец победы, к которому восходят все наши позднейшие состязания с драконом, начало долговековой истории подвигов героя.

Согласно Эддам, после того, как разверзся «зияющий разрыв»[47], на севере возник туманный мир холода, а на юге — область огня, а затем жар с юга растопил реки из льда, которые тянулись с севера, и начал испаряться клубящийся яд. Из него возник дождь, который, сгустился в иней. Иней таял и капал; жизнь пробуждалась от этих капель — гигантская, вялая, бесполая, горизонтально распластанная фигура, названная Имир. Гигант спал, и во сне он потел; одна из его ног вместе с другой породили сына, в то время как под его левой рукой зародились мужчина и женщина.

Иней таял и капал, и из него конденсировалась корова, Аудум — ла. Из ее вымени текли четыре потока молока, которые питали жизнь Имира. Корова же питалась тем, что лизала соленые ледяные глыбы. Вечером первого дня из глыбы, которую она лизала, появились волосы человека; на второй день — голова человека; на третий появился весь человек, и имя его было Бури. Далее, у Бури был сын (мать неизвестна), названный Борр, который женился на одной из гигантских дочерей тех творений, которые вышли из Имира. Она родила тройню Один, Вили и Be, и они зарезали спящего Имира и разделили его тело на куски.

В вавилонской версии героем является Мардук, Бог — солнце; жертвой — Тиамат, ужасная, драконоподобная, сопровождаемая стаей демонов — женская персонификация изначальной бездны хаос как мать богов, но теперь, несущая в себе угрозу миру. С луком и трезубцем, посохом и сетью, с конвоем боевых ветров, бог поднимается в своей колеснице. Четверка лошадей, готовых растоптать всякого, кто угодит им под ноги, покрыты клочьями пены.

Мардук в этом героическом деянии раздвинул верхние воды, подперев их сводом, и нижние воды, опустив их на дно. Затем в мире между ними он создал человека.

Мифы не перестают давать нам подтверждения того, что конфликт в сотворенном мире есть вовсе не то, чем он кажется. Тиамат, убитая и расчлененная, тем самым отнюдь не уничтожена. В битве с хаосом, если рассмотреть ее под другим углом зрения, можно увидеть, что хаос — чудовище расчленяется с его собственного согласия, и его фрагменты перемещаются в надлежащее место. С точки зрения этих сотворенных форм, все осуществляется как бы могущественной рукой через опасности и страдания. Но если попытаться взглянуть на все изнутри самого порождающего эманации присутствия, то, очевидно, что плоть поддается с готовностью, и рука, которая терзает ее, в конечном счете — не более, чем орудие воли самой жертвы.

В этом заключается основной парадокс мифа: парадокс двойной фокусировки. Если в начале космогонического цикла можно было сказать «Бог не вмешивается», но в то же самое время «Бог есть создатель, заступник и разрушитель», то теперь в этой критической точке, где Единое разбивается на множество, судьба «случается», и в то же время «осуществляется». С точки зрения источника, мир есть величественная гармония форм, вливающихся в бытие, разрывающихся и растворяющихся. Но быстротечный опыт творений представляет собой ужасную какофонию звуков сражения — криков и стонов Мифы не отрицают этой агонии (изображая распятие); но выявляют в ней, по ту сторону ее и вокруг нее, сущностный покой (небесную розу)[50].