— Нет… нет!.. прошу вас… Это нужно… вы сделаете это, если любите меня…
— Если люблю васe Вы слишком хорошо знаете, что это слово может заставить меня все сделать… Я исполню ваше требование.
— По крайней мере, на время… Потом мы можем встретиться опять… и будем друзьями… Тогда многое изменится… То, что вы называете любовью ко мне, охладеет, пройдет…
— Никогда!.. никогда!..
— Однако ж, для нашего общего счастья, нам должно забыть друг друга…
— Забытьe А разве это зависит от человекаe Вы думаете, что, перестав с вами видеться, я забуду вас… Вы ошибаетесь, Вера Николаевна, вы не знаете меня! Вам это легко сделать, потому что… знакомство мое не оставит в вас ничего…
— Почему вы знаетеe- быстро прервала Верочка. — Если б это было так, зачем бы мне запрещать вам видеться со мнойe..
— Что вы говоритеe.. Неужели вы чувствуете, что могли бы полюбить меняe.. Скажите мне это еще раз, Вера Николавна! Мне, может быть, так послышалось… Я расстроен…
Верочка отвечала ему молчаливым пожатием руки. Он также сжал се руку, медленно поднес к губам и потом сказал:
— Если это нужно для вашего спокойствия, я готов, как бы мне тяжело ни было…
— Да… да!.. я не могу поручиться, что не полюбила бы вас, а этого не должно, не может быть… Но мне давно пора… меня ждут… Прощайте. Сдержите же свое обещание, не старайтесь со мною видеться… Прощайте…
— Надолго лиe- произнес Василий Михайлович.
Верочка молча пожала плечами. Он еще раз поцеловал ее руку и пошел по аллее, которая вела к выходу,
По возвращении домой Василий Михайлович нашел у себя на столе письмо от матери из провинции и повестку на небольшие деньги. Старушка писала сыну, что она опасно больна, что, может быть, ей скоро придется умереть, и просила его приехать на время к ней. Предвидя, что у него могло не случиться денег, она заняла у своих знакомых небольшую сумму, которую посылала ему на проезд.
Василий Михайлович призадумался над письмом. Оно его опечалило, потому что он любил мать.
— Сама судьба, — произнес он помолчав, — заставляет меня исполнить желание Веры.
В эту минуту вошел Околесин.
— Ну чтоe каково дела идутe..- сказал он, протягивая руку Василию Михайловичу.
— Эх! все как нельзя хуже…
— Почемуe
— Вот письмо от матушки. Старушка бедная занемогла, просит меня приехать к ней.
— Ну, а любовные делаe
— Тоже худо…
— Ты не решился пойти за очками! Я так и знал!
— А вот и ошибся. Не только за очками ходил, но и сейчас был на свиданье, да все это ни к чему не привело.
И Василий Михайлович принялся рассказывать свои похождения за очками,
— Не знаю, что со мною сделалось, брат Околесин, но я расплакался, упал в обморок. Ей, видно, стало меня жаль, и она решилась назначить мне свидание… но зачем…
— Известно зачем, чтоб целые два или три часа врать пустяки, сантиментальничать и целоваться…
— Нет, ты опять ошибся; мы вовсе не сантиментальничали; она, как пришла, объявила мне, что наше свидание должно быть последним…
— Ну, разумеется. Когда ж бывает иначеe Нужно же поломаться, пококетничать…
— Нет, она говорила искренно… Если б ты только видел, как она чужда всякого кокетства, как мило она призналась мне, что она "не ручается, чтобы она не полюбила меня"…
— Она сказала это, и ты…
— Да постой же! Дай мне все рассказать. В том-то и дело, что она не должна любить меня… потому что выходит замуж…
Околесин расхохотался. Василий Михайлович продолжал:
— Она пришла из сожаления, из сострадания ко мне; пришла с тем, чтоб просить меня не преследовать ее. Это благородная, прекрасная девушка… Она рассказала мне всю историю свою; она очень обязана своему жениху, который не раз помогал ее семейству, и потому она не хочет изменить данному слову, не хочет обманывать этого человека. Я дал ей слово и не изменю ему, да и притом я дня через два уеду.
— Ну, уж как ты себе хочешь, а я, право, твоего рыцарства не могу понять. Ты идеализируешь девочку, которая просто с тобой пококетничала, в полной уверенности, что ты на другой же день опять потребуешь у ней свидания…
— Она уважает своего жениха, и если почувствует страсть к другому, то затаит ее в глубине сердца, употребит всю свою волю на то, чтоб противиться этой страсти, бороться с ней…
— О, да я вижу, это страница из романа!… По моему мнению, так уж если ей, действительно, не хочется, чтоб ты ее преследовал, то это разве покуда… Может быть, ей в самом деле хочется выйти замуж, и она боится, чтоб жених как-нибудь не пронюхал о ваших свиданиях и не отказался. В тебе же она не слишком еще уверена; ты ей предлагал одно сердце — а об руке и помина не было. И притом ты, верно, имел неосторожность сказать, что ты беден; а жених, коли он помогал ей — значит, богат… так вот она и рассудила, что выйду замуж… нечего выпускать из рук синицы, когда еще журавли в небе летают…
— Воля твоя, а я не считаю ее способною на такие расчеты… Это чистая натура, еще не испорченная светом.
— А где ты мог узнать ееe.. Ты влюблен, потому и говоришь так. Послушай-ка лучше моего совета, воспользуйся обстоятельствами.
— Какимиe..
— Слушай. Ты должен ехать не сегодня, так завтра. Напиши к своей возлюбленной горячее письмо, в котором требуй последнего свидания. Подчеркни три раза слово: последнее; скажи, что ты навсегда уезжаешь, исполняя ее требование…
— К чему эта ложьe
— Скажи, что ты навсегда уезжаешь, исполняя ее требование. Пусть это докажет ей, что ты готов пожертвовать для нее всем — своими знакомыми, своими привычками, своей карьерой… Сколько ты намерен пробыть в провинцииe
— Не знаю, как здоровье матушки…
— Ну, положим, месяц или два… Через два месяца ты возвращаешься сюда, отыскиваешь свою возлюбленную, бросаешься на колени и говоришь, что ты боролся с своей страстью, но не в силах был подавить ее — и, наконец, решился снова явиться сюда, чтоб быть любимым или умереть! Тебя, разумеется, не допустят умереть — и великодушно простят.
— Нет, обманывать так я не способен. Я напишу к ней только письмо, в котором потребую последнего свидания… и на этом свидании объясню ей все как есть… Я хочу видеть ее еще раз перед отъездом. Бог знает, встречу ли я ее когда-нибудь опять…
— Если воротишься сюда, то, конечно, встретишь.
— Может быть, она уедет куда-нибудь… Может быть, я сам останусь в провинции.
— Зто какe
— Да так. Во-первых, для моего здоровья здешний климат не годится: грудь у меня слаба (Василий Михайлович кашлянул для подтверждения своих слов). Притом же матушка желала бы не расставаться больше со мною; ей уже недолго остается прожить… Наконец, если я останусь здесь, то не отвечаю за себя и, может быть, не сдержу своего обещания…
Околесин пожал плечами и ничего не отвечал на эти доводы. Обменявшись еще несколькими словами, друзья простились.
— Когда ж ты уезжаешьe- спросил Околесин.
— Да если найду билет в дилижанс, то через два или три дня.
— Надеюсь, что мы не раз еще увидимся. Ты не поверишь, как мне досадно, что ты не будешь у меня шафером.
На другой день Василий Михайлович взял в дилижанс билет и потом тотчас же написал к Верочке записку. Вот ее содержание:
"Я уезжаю отсюда, Вера Николавна… может быть, навсегда. Позвольте же мне еще раз вас видеть. Это будет последний; я не нарушу более вашего спокойствия. Молю вас, не откажите мне… Пускай останется у меня на сердце, по крайней мере, одним светлым воспоминанием больше. Жду вас там же, где мы были вчера, и какое-то тайное предчувствие говорит мне, что жду не напрасно".
Покуда известная посланница носила записку своей барышне, Василий Михайлович пошел в сад. Через десять минут Верочка тоже явилась туда. Она пришла торопливо. Щечки ее разгорелись от ходьбы, и Василий Михайлович нашел ее лучше, чем когда-нибудь. Он бросился к ней навстречу.
— Вы писали мне, что уезжаете, — сказала Верочка, протягивая ему руку, — и я не могла не прийти сюда; но дома жених мой; и он и папенька думают, что я у себя в комнате… а потому я должна как можно скорее воротиться… Но, ради бога, скажите, куда вы уезжаете…