27 января – день рождения Барышникова. В отличие от Бродского, который любил и всегда многолюдно праздновал свои дни рождения, Миша свои не отмечал. Тем не менее, они с Иосифом старались в этот день быть вместе. Но 27 января 1996 года, Барышников был в Майами, и Бродский поздравлял его по телефону. Миша вспоминает, что говорили они минут сорок пять. Так, ни о чем существенном и важном. Иосиф сказал, что, если бы мог, с удовольствием прилетел бы в Майами на этот вечер, но неважно себя чувствует. Иосиф расспрашивал Мишу о его здоровье и «велел» ему в этот вечер побольше выпить водки. Барышников ответил, что «как следует» выпить не может, потому что на следующее утро у него будет болеть голова.

«Наутро после выпивки болит голова? – всполошился Бродский. – Этого быть не должно. Значит, у тебя со здоровьем что-то не в порядке, поговори со своим врачом».

Этот шутливый совет, данный за несколько часов до смерти Иосифа, навсегда врезался в Мишину память.

Бродский говорил из своего кабинета на втором этаже и сказал, что к ним зашли приятели и он должен с Мишелем попрощаться и спуститься к ним...

Когда гости ушли, он снова поднялся к себе в кабинет...

В ночь с 28 на 29 января у меня раздался телефонный звонок из Москвы. Было два часа. Звонила Галина Васильевна Старовойтова. По тону ее голоса я поняла, что она уже знает... Знает о смерти Иосифа Бродского.

Они познакомились в 1994 году в Швеции и очень друг другу понравились. Как известно, Иосиф любил поговорить о политике, и, хотя имел обо всем обычно непререкаемое мнение, с большим интересом выслушивал суждения Старовойтовой и доверял им. Он вполне оценил ее эрудицию и логический ум.

Зная, что мы с Галиной Васильевной дружны (приезжая в Бостон, она обычно останавливалась у нас), Бродский прислал нам для нее свою книжку с очень теплым автографом и всегда передавал ей приветы. Он говорил, что, если бы правительство России состояло из таких людей, как Старовойтова, ему было бы за державу не стыдно.

А Галина Васильевна преклонялась перед Иосифом Бродским, знала наизусть и любила декламировать множество его стихов.

Как-то, говоря о ностальгии, которая преследует многих эмигрантов, я призналась Галине Васильевне, что вся моя ностальгия сфокусировалась на тоске по Ленинграду. Старовойтова сказала, что прекрасно это понимает, и часто сама, находясь не за океаном, а всего лишь в Москве, испытывает к Петербургу пронзительную, почти болезненную любовь.

«Лучше всех выразил эти чувства Иосиф», – сказала она.

И ночью, 28 января, 1996 года, Галина Васильевна начала читать мне по телефону из Москвы его «Стансы городу».

Потрескивание в трубке, глухой голос из-за океана. Могли ли мы предположить, какими пророческими и для нее окажутся эти строки?

Старовойтова спрашивала, есть ли надежда, что семья согласится похоронить Бродского в Петербурге, в Александро-Невской лавре, или в Комарове, рядом с Анной Ахматовой.

Я дала Галине Васильевне телефон Марии и знаю, что она обращалась к ней с этой просьбой. Мария решила иначе...

Бродский очень любил Венецию. В Венеции и о Венеции он писал и стихи, и прозу, – замечательное эссе «Набережная Неисцелимых» и великолепные стихи.

Оказавшись в Венеции зимой 1974 года, он прислал своему другу Андрею Сергееву две новогодние открытки с видами Венеции и шутливыми стихами, оказавшимися трагически пророческими:

Мы прощались с Бродским в его любимом Гринвич-Виллидже. Об этом прощанье Рейн написал: