Кругом снует разношерстный люд. Иногда появляются и солдаты. Чаще всего они покупают коней или разыскивают какого-нибудь целителя, знахаря. Велик спрос и на цыганские талисманы. В них, правда, не очень верят, но все же покупают. На волосатой груди одного асаба венком нанизаны на шнурок маленькие талисманы.

Эва растянулась на плаще.

- Миклош, не отправиться ли мне на розыски сына? Если я сюда дошла, могу и дальше пробраться.

- Ваша милость, вы опять о том же думаете?

- В этой одежде меня никто не задержит. Я могу найти его среди войска. Разыщу Юмурджака, встану перед ним и скажу: «Вот тебе кольцо, верни мне сына!»

- Кольцо он возьмет, а мальчика не отдаст.

- О, жестокий, дикий зверь!

- Да ведь если бы он был другим… Но допустим даже, что он честный человек. А что, если кто-либо из офицеров отдаст вашей милости какой-нибудь военный приказ? И потом, ведь могут быть и такие отряды, куда дэли не пускают. Около пушек наверняка посторонним нет прохода. Вот сразу и распознают, что вы, ваша милость, чужая и зачем-то затесались к ним в лагерь.

- И схватят…

- Ну, положим, даже не схватят. Но Юмурджак все равно не выпустит вас из своих рук.

Эва вздохнула. Она развязала суму, достала хлеб и холодную курицу, выложила все на жернов.

- Поедим, Миклош.

Наконец смерклось. Смолк пушечный грохот. В темноте все постепенно улеглись спать.

Эва вытащила из сумы пачку свечей, высекла огонь, зажгла свечу горящим трутом.

В полночь Миклош крадучись вылез из шатра и несколько минут спустя вернулся обратно с жердью толщиной в руку.

Жердь засунули в дыру жернова и сдвинули его с места.

Под камнем не оказалось ничего, кроме сырой темной глины и нескольких черных жуков.

Эва с силой топнула ногой в том месте, где лежал жернов.

Это был вопрос, обращенный к земле: «А может быть, тут пустота?»

Земля глухо отозвалась: пустота.

Эва вынула из сумы лопату без рукоятки, прикрепила ее к древку пики и принялась копать. Миклош разрывал землю руками.

На глубине двух пядей лопата стукнулась обо что-то твердое. Это была дубовая доска, очень толстая, но уже сгнившая.

Ее откопали и вынули. Под доской зияла темная яма, в которую мог пролезть человек.

Сначала пришлось спуститься на десять ступенек, а там уже яма расширялась. Она оказалась выложенной камнем, точно погреб. Идти можно было не сгибаясь.

Воздух был спертый. Темнота. Кое-где на стенах белел налет селитры. Веяло сыростью и холодом.

Впереди шел Миклош со свечой. Местами пробирались по щиколотку в воде, спотыкаясь иногда о камни, упавшие со свода подземелья. Тогда Миклош оборачивался и предостерегал:

- Осторожнее, тут камень!

Кое-где шаги их гулко отдавались под сводом. Значит, тут наверняка есть и другой потайной ход. Что за народ их проложил? Когда строился замок Эгер, историю еще не писали. Кто знает, какие племена жили до нас в этих краях!

- Осторожнее, нагнитесь!

Ход некоторое время спускался под уклон, потом пошел в гору, а свод стал нависать все ниже и ниже. Миклош пробирался уже на четвереньках. Эва остановилась.

- Миклош, пройдите вперед, - сказала она. - Если этот ход заложен, нам надо вернуться за лопатой.

Миклош пополз дальше со свечой. Луч света все сужался и наконец исчез. Эва осталась одна в темноте.

Она опустилась на колени и начала молиться:

- Господи, помилуй меня, бедную скиталицу!… Видишь ли ты меня в этой тьме кромешной?… От моего Гергея отделяют меня всего лишь несколько шагов… Неужто ты соединил нас для того, чтобы страдали мы сейчас в горькой разлуке? Услышь меня, отец милосердный, тебе открываю я свое трепещущее сердце… Господи, здесь, под пятой врага, в черной глуби земной, молю тебя: дай мне проникнуть к Гергею!

Вдали заалел огонек, потом показался Миклош. Он полз на животе, затем поднялся, сгорбившись, и выступил из тьмы.

- На расстоянии двадцати шагов проход все сужается, потом на расстоянии десяти шагов подземелье становится просторным и там разветвляется на две стороны. Но оба хода завалены.

- Миклош, ступайте обратно за лопатой. Будем копать до утра. Но вы, Миклош, должны каждый час показываться перед шатром, чтобы нам не возбудить подозрений.

Юноша молча повиновался.

- Если я, Миклош, увижу своего супруга, - сказала Эва, - мы отблагодарим вас за вашу доброту. Добо любит его, как родного брата. И Гергей устроит вас писцом к Добо.

- Нет, я не соглашусь, - ответил Миклош. - Ребенок пропал по моей вине, и я должен помочь найти его. А как только он найдется, я возьму в руки страннический посох и пойду в школу.

Бедный, добрый Миклош! Никогда больше не придется тебе ходить в школу!

В Михайлов день штурм бушевал до самого полудня. После обеда обе стороны ждали, пока остынут пушки. В крепости раздавался горестный псалом. Внизу, у стен крепости, лагерные дервиши и священнослужители складывали на телеги мертвецов и тяжело раненных, которые не могли встать на ноги.

Стены крепости обагрены были кровью и снаружи и внутри. На башнях в тех четырех местах, куда враг бросался на приступ, женщины засыпали золой и каменной пылью черные лужи крови. С вышки угловой башни крепостной палач сбрасывал к подножию крепости свалившихся внутрь янычар. Захваченные турецкие знамена внесли в рыцарский зал. Оружие отдали солдатам. Каждый волен был брать, что ему пришлось по душе.

Витязи расхватали все, но больше всего им понравились кирки.

Сотни ратников толпились возле кузницы.

- Мне тоже кирку!… Кирку давай!…

Мекчеи тут же распорядился, чтобы крепостные кузнецы ковали кирки. Кузнецы рубили железные балки на брусочки и брусочки эти бросали в огонь. Раскаленный брусочек клали на наковальню, один конец отковывали острым, второй - плоским, а посередине пробивали дыру. Солдату, который подкреплял свою просьбу одним или двумя динарами, даже отделывали кирку - выпиливали на ней у острия желобки; тогда их называли кровосточными желобками. А рукоять вытесывал сам солдат.

- Ну, гололобые, теперь пожалуйте, милости просим!

Солдат, которым пришлось биться меньше других, Добо тут же после обеда отрядил закладывать проломы. Туда потащили прежде всего камни с разрушенной вышки. До самого вечера выволакивали из-под развалин трупы задавленных турок. Увы, среди них были и венгры.

Работать! Работать! Даже детям нашлось дело.

- Ребята, собирайте пушечные ядра! Ядра валяются повсюду. Большие тащите к большим пушкам, маленькие к маленьким и складывайте у подножия башен.

В ту ночь лейтенант Хегедюш вместе с Гергеем ночевали на Шандоровской башне.

Ночь стояла прохладная. В звездном небе сиял широкий серп луны. Усталые защитники крепости спали вразброс на рыночной площади. Караульные бродили полусонные. Стоило бедняге остановиться, как он тут же засыпал стоя.

Гергей велел принести под одну арку свода соломенные тюфяки себе и двум другим лейтенантам. Перед аркой горел костер. И когда они лежали там, согреваемые жарким дыханием огня, Хегедюш сказал:

- Ты, Гергей, ученый человек. Я тоже учился, готовился стать священником, только выгнали меня. Я сейчас сорок турок уложил своей рукой. Среди них попадались отчаянные. Стало быть, трусом меня не назовешь…

Гергей был утомлен, ему хотелось спать, но тут он поневоле прислушался - голос Хегедюша дрожал от волнения.

Гергей взглянул на товарища.

Лейтенант сидел на соломенном тюфяке. Пламя освещало его лицо и длинный синий плащ, в который он кутался.

Хегедюш продолжал:

- И все же я часто думаю, что человек - все равно человек, бритая у него башка или нет. А мы вот… убиваем.

- Да, и что же? - сонно отозвался Гергей.

- И они нас убивают.

- Конечно, убивают. Если бы они лезли на стену не с оружием в руках, а с полными флягами вина, мы бы их тоже флягами встречали. И тогда вместо крови лилось бы вино. Так-то, а теперь давай спать.