Вспомнился и другой случай. Отец работал тогда кладовщиком в сельпо, а Славка учился в первом классе. Дождливым осенним вечером, уже в темноте, отец велел ему как-нибудь незаметно прийти к нему на базу. И даже сейчас Славка ощутил страх, который не покидал его, пока он шел по улицам поселка, в отцовской стеганке, опустив руки в раздувшиеся от пакетов карманы. Пакеты жгли его руки точно так же, как те злосчастные часы… Он принес эти пакеты на выселок отцову дружку, и тот, погрозив пальцем – дескать, молчи, – дал ему хрустящий новенький рубль…

Дома всегда собирались пьяные компании, что-то прятали, о чем-то сговаривались.

Учителя учили хорошему, но Славка не верил им. «За это они деньги получают», – думал он. Но к товарищам из интерната приглядывался с интересом. Особенно его занимал Ваня: «Что, он в самом деле такой правильный? Или прикидывается?» А когда столкнулся с Федором Алексеевичем, то понял, что в жизни есть и добро и красота. А пути в жизни могут быть разные.

Вот он подошел к тому возрасту, когда надо было утвердить свой взгляд на жизнь, выбрать свой путь. Сомнения бросали его то в одну сторону, То в другую. Как сказочный витязь, он чувствовал себя на росстани дорог, перед камнем, на котором высечены слова: «Кто направо пойдет – коня потеряет, налево – убит будет». И он выбрал последнее, потому что ему вдруг страстно захотелось искупить свою вину перед собой, перед Верой, перед Федором Алексеевичем.

Совсем недавно он прочел «Анну Каренину» и долго думал, что означает эпиграф, взятый писателем из Библии: «Мне отмщение и аз воздам». Спросил у преподавательницы литературы. Та объяснила: «Это значит, что человек, совершивший преступление, наказывает сам себя в первую очередь». «Мне отмщение и аз воздам», – мысленно твердил себе Славка с того самого момента, как Федор Алексеевич твердо сказал ему: «Нет, не верю!»

С тех пор как в Коршуне организовался драматический кружок, жизнь завода, школы и даже всего поселка переменилась.

Саша Иванова заразила своей горячей любовью к театру и школьников, и молодых рабочих, и, что самое удивительное, увлекся этим делом и директор лесозавода Вартан Акопович Лабосян.

Теперь по воскресеньям, кроме кино, коршунцы посещали клуб лесозавода. Там с пением, пляской, короткими инсценировками выступали «артисты». Но это было лишь незначительной частью их работы. В основном они готовили пьесу.

На дверях клуба уже висела великолепная афиша, извещающая коршунцев о том, что 20 июня театр приглашает посмотреть пьесу «В далекой Сибири…». Такую же афишу повесили в Брусничном, у кинотеатра.

Саша знала, что к двадцатому они пьесы не подготовят, но это ее не пугало. Долго ли исправить число? Артистов же этот срок ко многому обязывал.

Она была режиссером и ведущей актрисой заводского театра, его душой и так увлеклась своей новой работой, что у нее не хватало дня и уроки делались второпях, чаще всего в ночное время.

Однажды Елена Николаевна велела Саше задержаться. Учительница выждала, когда все покинут класс, села за первую парту. Саша опустилась подле нее, виновато улыбнулась:

– Я знаю, Елена Николаевна, что вы хотите мне сказать. Я стала хуже учиться. Но это временно. Скоро все будет по-прежнему.

– Да, именно об этом я хочу говорить с тобой, Сашенька, – ответила Елена Николаевна.

«Такая умная и хорошая, а не понимает… – с грустью подумала Саша. – Взрослые всегда чего-то не понимают».

И, прочитав во взгляде учительницы недоумение, она принялась рассказывать, что произошло вчера.

Вечером на репетиции третьей картины присутствовали все актеры театра. Сидели на окнах, за сценой. В первом ряду маленького зрительного зала возвышалась фигура самого Вартана Акоповича.

На сцену вышел Савелий Михайлов – двадцатилетний рабочий лесозавода. Он изображал директора крупного завода. Савелий смущенно улыбался, потел, не зная, куда девать свои большие руки. Не спуская глаз с Саши, он застенчиво сел за стол, взял в руку кубик со шнуром, приложил к уху и тихим, глухим от волнения голосом сказал:

– Алло! Слушаю.

За кулисами и у окон послышался приглушенный смех.

– Я же говорила, чтобы не приходили на чужие картины! – рассерженно сказала Саша. – Мешаете.

Все поняли, что недовольство относится прежде всего к Савелию.

– Снова! – сказала Саша. – Держись увереннее. На меня не смотри. Ты же директор крупного завода! – А про себя подумала: «Ну что мы будем с ним делать!»

Савелий постоял за сценой, перевел дух и снова пошел к столу, низко наклонив голову, неестественно распрямляя и прижимая друг к другу пальцы опущенных рук.

– Еще раз! – сказала Саша и подумала: «Дать ему газету, что ли?» Она подняла с пола порванную газету. – Вот, возьми и читай. Входи и читай.

Савелий вошел на сцену с газетой в руках, но держал ее опять неестественно высоко и вверх ногами. По залу прокатился глухой смешок.

Саша чуть не плакала.

Вдруг послышался знакомый громкий голос с мягким южным акцентом:

– Дай-ка, товарищ главный режиссер, я покажу, как директор должен держаться.

Вартан Акопович легко взбежал по лесенке, взял из рук Савелия газету и на минуту скрылся за сценой. И вот в кабинете появился важный, самоуверенный человек. Он на ходу торопливо пробежал газету, чем-то заинтересовался, на мгновение остановился, чтобы прочитать повнимательнее, но надоедливый звонок не дал ему дочитать. Он приблизился к столу, не отрывая глаз от газеты, положил руку на телефон, снял трубку и, медленно подняв ее, стал разматывать скрутившийся провод.

– Алло! Слушаю вас! – с легким раздражением сказал он.

Актеры смотрели на Вартана Акоповича открыв рот. Саша сияла.

– Вартан Акопович! Роль за вами.

Лабосян пожал плечами, оглядел обступившую его молодежь и подумал: «Может, не солидно директору принимать участие в молодежной самодеятельности?»

Но по зову сердца и не такие несуразности приходилось ему совершать в жизни, и он согласился.

В тот же вечер за ужином Вартан Акопович обо всем рассказал Ване. От изумления Ваня совсем так же, как и молодые актеры, открыл рот. Он перестал пить чай и долго не знал, что ответить, как отнестись к поступку отца. В жизни он подобных примеров не наблюдал, в книгах не читал. Школьники, молодые рабочие… и вдруг – директор завода, пожилой, предельно занятый человек, депутат Верховного Совета… Но чем больше Ваня думал об этом, тем больше ему нравился необычный поступок Вартана Акоповича. В самом деле, почему бы не стать ему актером своего театра, если у него есть желание и способности? Только вот есть ли способности? На посмешище выходить нельзя.

– А сыграл действительно хорошо? – придирчиво допрашивал Ваня.

– А как же! Повидал я директоров немало на своем веку, да и сам в этом чине хожу десять лет. Смотрел, смотрел, как Савелий пыжится, дай-ка, думаю, покажу ему, как надо. Ну и вышло профессионально!

Вартан Акопович заразительно рассмеялся, склоняясь над стаканом с чаем.

Лабосяны – отец и сын – жили на квартире у одинокой старушки Макаровны, рослой и худой как жердь, клюконосой и подслеповатой. Хозяйка ютилась в маленькой комнатушке, и Лабосяны занимали две небольшие комнаты. Первые годы Вартан Акопович платил Макаровне за квартиру, за приготовление пищи и уборку комнат. А со временем стали Лабосяны с Макаровной как родные. Старуха перешла на их иждивение и перестала брать с них деньги.

В тот момент, когда отец с сыном сидели в кухне за столом, пили чай и беседовали, Макаровна, вооружившись ухватом, воевала с чугунами, передвигая их то подальше, то поближе к загнетке, то накрепко прикрывая заслонкой чело русской печи, то оставляя щель для вольного духа.

Несмотря на занятость, она все же схватила смысл разговора отца с сыном и подошла к столу, одной рукой опираясь на ухват, другой вытирая концами головного платка пот с лица и размазывая сажу.