Арбак вошел в свой кабинет, наполненный свитками папирусов и астрологическими приборами, а оттуда вышел на крытое крыльцо, откуда видно было, как двигалась толпа к амфитеатру, широко разливаясь бесконечным потоком; слышны были рычание голодного льва и взрывы народного восторга от этих звуков нетерпения царственного зверя, заранее обещавшего удовлетворить их жажду кровавых зрелищ. Потом египтянин перевел взоры на Везувий: величаво-спокойный гигант ничем не обнаруживал своей внутренней работы, и Арбак пробормотал про себя: «Быть может, и готовится землетрясение, но во всяком случае не так-то еще скоро, и мы имеем достаточно времени Но все же предостережение засело мне в голову, явившись как будто объяснением моего ужасного сна. Никто из сведущих людей не пропускал мимо ушей подобных предостережений, и я завтра же, а не послезавтра, сяду на корабль и скажу навсегда «прощай!» этим злополучным берегам».

После такого решения Арбак принял свою обычную уверенно-гордую осанку, сел в свои носилки и в сопровождении длинного ряда рабов, предшествуемый хором музыкантов, двинулся к амфитеатру.

Слугам, сопровождавшим египтянина, были указаны места в народе, сам же он занял место между знатнейшими зрителями и оттуда окинул взором все это волнующееся море людских голов, наполнявшее все громадное пространство до самых последних уголков. В верхнем ряду сидели только женщины и весь ряд пестрел их нарядами, как цветочная клумба. Ниже, вокруг усыпанной песком арены для бойцов, размещались городские власти, сенаторы и лица, принадлежавшие к военному сословию. Все здание амфитеатра было окружено широком <испорчено>дом, из которого вели лестницы к местам, расположенным полукругом и постепенно возвышавшимся <испорчено>на же была обнесена ст<испорчено> и решеткой для защиты зрителей от зверей, если бы этим последним когда-нибудь вздумалось броситься на зрителей. На возвышенном месте позади этой решетки сидела особа, на средства устраивался бой: на сегодняшний бой это был эдил Панза. Вид у него был раздраженный, и он ворчал и сердился на надсмотрщика и матросов, которые были заняты натягиванием парусов над зданием для защиты от зноя <испорчено> белой с красным, материи; несмотря на все их старания, на заднем <испорчено> осталось большое непокрытое пространство <испорчено> толпа, в ожидании начала пред<испорчено>дила от нечего делать за ра<испорчено>ивалась над этой зияющей <испорчено> все сразу затихло и все по<испорчено> позабыто, как только за<испорчено> возвещая выход гладиаторов <испорчено>.

<испорчено> ином порядке, медленно <испорчено> бойцы всю арену. Они <испорчено> зрителям свое бесстрастие, <испорчено>ие и свое красивое сильное <испорчено> зрителям, которые как, <испорчено> и Лепид, бились об <испорчено>жность выбрать пред<испорчено>лей.

— Вот посмотрите, какой там великан-гладиатор! — воскликнула вдова Фульвия, обращаясь к своей приятельнице — жене Панзы, когда обе они, приподнявшись со своих мест, смотрели за решетку.

— Да, — сказала жена эдила с благосклонной важностью, так как она знала имена и качества всех гладиаторов, — это сеточник; как видишь, все его вооружение — копье с тремя зубцами и сетка. Он необычайно силен и будет биться со Спором — вот тот, квадратный, с круглым щитом и мечом, тоже без доспехов.

— Однако, сеть и копье довольно ничтожное оружие против меча и щита.

— Ты очень ошибаешься, милая Фульвия: сеточник большею частию выходит победителем.

— А кто этот красивый, с курчавой головой и ремнем на руке?

— Это Лидон, новичок, который имеет дерзость выступить в кулачном бою с Тетраидом. Потом они наденут вооружение и попробуют сразиться на мечах, со щитами.

— Но когда я смотрю на обоих их вместе, мне все думается, что Лидон одержит верх.

— Ну, а знатоки другого мнения: Клодий, например, держит три против одного за Тетраида.

— О, Юпитер, какая прелесть! — воскликнула Фульвия, когда на арене показались два гладиатора, в полном вооружении, на легких горячих конях.

В руках у них были копья и круглые блестящие щиты; доспехи были отделаны железными полосами, а короткие плащи, спускавшиеся с плеч до седла, придавали им живописный и грациозный вид; на ногах у них не было ничего, кроме сандалий, прикрепленных ремешками повыше щиколотки.

— О, как красиво! кто это? — спросила вдова.

— Один — Бербикс, он уже двенадцать раз выходил победителем, а другой носит имя — Нобилиор; оба они галлы.

Пока эти две приятельницы болтали, приготовления к бою уже закончились и последовало невинное упражнение в фехтовании деревянными мечами между различными гладиаторами, при чем Лидон отличался ловкими, гибкими движениями и грациозными позами. Это примерное сражение представляло интерес только для более тонких знатоков, толпа же с нетерпением ожидала, когда, наконец, шумная военная музыка оповестит о начале настоящей борьбы, поддерживающей зрителей в постоянном страхе, так как в ней дело идет о жизни и смерти.

Обыкновенно после того как выступающие бойцы бывали установлены попарно и оружие их осмотрено, начинали с того, что один из гладиаторов, предназначенный состязаться с дикими зверями, должен был пасть первым, как бы искупительной жертвой, но Панза предпочел иной порядок зрелища, чтобы напряжение толпы возрастало постепенно, чем дальше, тем сильнее, и потому бой Главка со львом и Олинфа с тигром приберегался к концу. К этому главному акту представления все остальное было только прелюдией. У двух противоположных пунктов загородки стояли теперь конные гладиаторы, которые, по знаку Панзы, одновременно бросились друг на друга, держа впереди щиты и размахивая высоко в воздухе своими легкими, но крепкими металлическими копьями. Не доезжая трех шагов до противника, лошадь Бербикса сразу остановилась, повернулась, и, когда Нобилиор проносился на всем скаку мимо него, противник нанес ему в спину удар, который был бы смертельным, если бы гладиатор вовремя не подставил свой щит, отразивший удар.

— Молодец Нобилиор! — крикнул претор, и как бы развязал этим языки присутствующим.

— Ловко попал мой Бербикс, — послышалось со стороны, где сидел Клодий, державший пари за Бербикса, и тысячи голосов, смешиваясь, выкрикивали то одно, то другое имя. У обоих всадников забрало было совершенно опущено, но все же голова оставалась главною мишенью, и Нобилиор так же ловко, как и в первый раз, пустив своего коня, направил копье прямо в шлем врага. Бербикс поднял щит, чтобы прикрыть голову, но его противник с быстротою молнии опустил копье и вонзил его в грудь — Бербикс закачался и упал.

— Нобилиор, Нобилиор! — закричал народ.

— Я потерял десять сестерций… — сквозь зубы пробормотал Клодий.

— Он получил свое, — рассудительно заметил Панза.

Те из зрителей, которые еще не слишком были ожесточены и грубы, загнули палец правой руки, что служило знаком помилования, т.-е. окончания боя, но когда служители прибежали на арену, то оказалось, что сожалеть и миловать было уже поздно: гладиатор уже испускал дух: из пронзенного копьем сердца вытекала вместе с жизнью последняя кровь, обагряя песок арены…

— Как жаль, что так скоро окончилось! — заметила Фульвия:- слишком короткое время пришлось ожидать развязки!

— Да, — подтвердила ее приятельница: — мне не жаль Бербикса; ведь и ребенок мог понять, что Нобилиор употребил только уловку. Вот уже прикрепляют крюк, чтоб вытащить тело в мертвецкую; уже засыпают на том месте свежим песком. Панза страшно сожалеет, что его средства не позволяют усыпать всю арены бурой с киноварью, как это всегда делал император Нерон!