В детстве мне казалось, что нет ничего проще, чем понять, что за путь тебе уготован в жизни. Во-первых, жизнь покажет сама, во-вторых, надо просто прислушиваться к тому, что душа тебе нашептывает на ухо, в-третьих, что-нибудь более или менее великое. Чтобы на вопросы бывших одноклассников: «чем занимаешься?» было нестыдно отвечать. Я примерно представляла себе, за что стыдно. Стыдно работать продавцом в мясной лавке. Стыдно продавать беспроигрышную лотерею. Стыдно мыть коровники. Не вообще стыдно, потому что кто-то же должен продавать мясо, дарить радостные картонки детям в парках и создавать условия жизни коровам. Так что все мои «стыдно» относились лично ко мне и не к кому более. Потому что я верила, что Господь снабдил меня мозгами, способными с первого раза понять, что такое «конклюдентная сделка» не для того, чтобы я прохлаждалась в тени торговых рядов, обвешивая покупателей на пятьдесят грамм. Позже, уже после истории с Пашей и кризисом (понятие кризиса и образ Паши неизгладимо слились в моей голове и приобрели совместно трактовку «настоящего кошмара»), я несколько пересмотрела свои взгляды, решив, что это отвратительно и непорядочно – так заноситься. Чем я стала хуже, охраняя от баранов свои дальние ворота? Чем хуже меня люди, что вынуждены под грузом тех или иных обстоятельств сидеть на лотках, разносить газеты, мыть полы на лестничных клетках и заниматься прочей неблагодарной копеечной работой. Ведь, в конце концов, в это положение порой ставят даже самых лучших из нас. Самых талантливых, самых красивых, умных, способных. Поди разбери, вдруг перед тобой новый Рубенс или будущая Саган, вынужденные временно принимать в прачечной белье. Или вот я, в свое время подающий надежды молодой адвокат, стою и боюсь, как бы меня не уволили из отвратительной конторы, где карательные порядки умело совмещаются с садистической дисциплиной. Боюсь и молю Бога еще немного дать мне помучиться, дать постоять на этих постах, потому что…Что? Боюсь снова выйти в открытое плавание, где все будет зависеть только от меня. И где от меня теперь буду зависеть не только я, но и еще одно небольшое существо, размером примерно с небольшой комодик. Максим Максимович Лапин, собственной персоной, весьма любимый, уже подросший бутуз полутора лет, стремительно убегающий от няни в вечной надежде успеть стащить с тумбочки у входа что-нибудь запрещенное. Ключи, радиотелефон (это вне комментариев – поскольку самое любимое), мамина сумка (с ней можно тихо отползать и часами копаться, пока не придет кто-то и не обломает весь кайф), дедушкины очки (особенно вкусны при обсасывании).

– Ну куда ты их задевал? – деланно возмущается дед. Деланно, потому что Максимка – король и его сердца. Максим молчит в ответ, затаив дыхание. Он надеется, что дед их не найдет. Но поскольку грубая власть силы всегда торжествует, Максим заливается обиженным ревом и несется ко мне. Говорить он еще толком не научился, но так исчерпывающе обижается всем своим обаятельным маленьким личиком, так льнет ко мне своим трепетным тельцем в памперсе, что я сжимаю его в объятиях и обещаю накупить сто тысяч очков. Благо он еще слишком маленький, чтобы понять, что я вру.

– Ну и когда же мы будем приучать малыша к горшку? – снова заводит старую песню мама. Для нее мальчик, в полтора года изучающий свой основной атрибут принадлежности к мужскому полу только в ванной при купаниях – нонсенс.

– А когда надо? – интересуюсь я. Мне очень забавно наблюдать искреннее недоумение на лице моего сына, когда из «этой штуки» начинает течь водичка.

– Давно! – с укоризной машет головой мама. – Ты у меня писала в горшок еще до года.

– Как же ты это пережила? – удивляюсь я и подсовываю ей под нос статистику из журнала, в которой ясно и исчерпывающе подтверждается, что от памперсов, которые носят до двух лет, вреда нет никакого, а наоборот, одна сплошная польза.

– Это все – заказная рекламная статья, – изворачивается родительница.

– Ну, конечно, – соглашаюсь я. – Тогда в принципе, я не возражаю. Вот ты и приучай. Я его к тебе ночью и пришлю.

– Я свое оттарахтела с тобой, – гордо и обиженно произносит мама. – А ты, вместо того, чтобы все валить на меня, могла бы и с нянькой поговорить. За что мы ей деньги платим?

– Мы? – поражаюсь ее заявлению я. Я служу в иностранной армии, выстаиваю вахты, а деньги платим мы? И, кроме того, это не так-то просто, заставить нашу няню что-либо делать.

– И, кроме того, это не так просто, ты же знаешь, заставить нашу няню что-либо делать! – пытаюсь воззвать к разуму мамы я.

– А кто ее нанимал? – ставит она мне шах.

– Ну, я, – робею я.

– А кто ее выбирал? – ставит она мне мат. Потому что все верно. Единственное, что может служить мне оправданием, это тот факт, что выбирала я в большой спешке, потому что срочно надо было выходить на работу. И выбор мой состоял из двух кандидатур: одной вполне приличной пожилой женщине с выросшими детьми и ней, Галей Корольковой матерью пятилетней девочки, живущей по соседству. В конечном счете, именно это и обусловило мой роковой выбор, потому что милая пожилая женщина жила где-то посреди Южного Бутова. И как только я представила себе ее ежедневный маршрут туда – обратно, я тут же отказалась от мыслей поддаться на ее уговоры.

– Дорога меня совершенно не пугает. Я справлюсь. Это всего полтора часа!

– В один конец. Каждый день! – мрачнела я. В то время, когда кризис только шарахнул по нам и все мы еще утирали с лиц пороховую гарь, я и сама бы пообещала все, что угодно, чтобы получить место с зарплатой. Поэтому я помножила два на два и приняла правильное решение. Как мне казалось. Мне не хотелось, чтобы моему крошке пришлось привыкать к множеству разнообразных сменных теток, которые примутся поить его валерианой и смотреть по моему телевизору ток-шоу. Поэтому я приняла решение в пользу Галочки Корольковой из соседнего дома. Она была молода, сильна как лошадь и проста как три рубля.

– Мне просто неохота на рынок устраиваться. Да и разве там так заплатят? – честно отрекомендовалась она мне. Где были мои глаза, спрашивала я себя потом. А были они на ее дочке, чистенькой и ухоженной девочке Кате, в меру воспитанной, в меру избалованной и капризной. Я хотела бы видеть своего Макса таким же. Я ее взяла на работу. В ее методах воспитания было много плюсов. Она не обременяла моего сына режимом, обязательными процедурами изучения новых слов и навыков. Ей чуждо было понятие «методика». Она никогда не была против его покормить, поэтому Максим рос под ее присмотром круглым и довольным, как начищенная медалька. Галя не была слишком аккуратна, но любила, чтобы дети, с которыми она вынуждена появляться на улице, выглядели достойно. Она быстро гладила и складывала Максимовы тряпочки в шкаф, и это не доставляло ей таких моральных мучений, как мне. Маленький мальчишка выглядел у нее всегда диким франтом. Но были у нее и минусы. Все они, по большей части, проистекали из ее рабоче-крестьянского воспитания и образа жизни. Мама ее была деревенской по происхождению и от нее Галя получила легкий «га»-кающий акцент, способность вытереть руки об занавеску (это я выяснила гораздо позже собеседования) и любовь к пустым и лишенным смысла разговорам.

– Ларис, послушай, – выдавала она кодовую фразу, дергала меня за рукав и приступала, – я сегодня на рынке была. Представляешь? Морковь давали – недодали. Ну я им устроила. Гадюка.

– Ты гадюка? – уточняла я.

– Да ты че? Она! Привесила двести грамм. Я понимаю – пятьдесят. Но двести. А потом пошла в обувной. Там привезли тапки летние. Тебе не надо?

– Нет, – слабо дергалась, как червяк на крючке я. – Ведь еще только февраль. Зачем тапки нужны летние?

– Подорожают потом. Ну, как знаешь. А я взяла себе парочку. И мамке. И Серому. А Серый все пьет, представляешь! Что делать? Хотя все пьют. Не всем же такое счастье на голову – язва. Мой здоров, как бык. Лар, ты меня слушаешь?