«Вот глупая, — рухнув в кресло, подумал Никаноров. — Ну что ты наделала, зачем? Кто тебя просил решать за нас, за всех? Ну зачем ты так? Зачем? Чего тебе не хватало? Неужели я что-то такое совершил, что дало тебе основания на этот нелепый поступок. Что теперь прикажешь делать с твоим письмом? Идти в партком, в завком? В известность я никого ставить не буду. Попрошу, возможно, предрика, как никак бывший коллега, чтоб милиции дал задание. А где ж ее искать? Куда она могла уехать? Надо обзвонить ее родных, может, кто знает, где она затаилась, спрятала себя от семьи, от своих самых близких, которые ей никогда лишнего слова поперек не говорили. А как же быть с детьми? Что им говорить? Собственно, не стоит выдумывать: дам письмо. Пусть почитают».

Никаноров посмотрел на часы: пора ужинать. Но есть не хотелось. Разве тут до еды, кусок поперек горла встанет. Надо быстрей браться за телефон, чтоб поискать ее у родных и знакомых. А как и что говорить?

Однако решения он принять не успел — раздался звонок. «Наверное, Вадим», — и Никаноров почувствовал, как к горлу подступило, и глаза его тоже повлажнели. Волнуясь, открыл дверь — в проеме стоял шофер с диспетчерской машины. И по тому, что шофер был бледен и тоже взволнован не менее, чем он, Никаноров уже понял: случилось еще одно и тоже большое «ЧП». По маленьким просил не беспокоить. И он не ошибся.

— Тимофей Александрович, в заготовительном взорвалась селитровая ванна.

«Все одно к одному», — с болью подумал Никаноров и вышел вслед за шофером.