Не дожидаясь ответа, Никаноров положил трубку, глубоко вздохнул, не обращая внимания на звонки, думал, решал, как быть? «Видите ли, людям в сад, на природу ехать надо». «Организуем все обстоятельно, чин по чину. Мы, — решил Никаноров, — сделаем оперативнее и проще. Завтра, в пятницу. Дадим задание начальникам цехов, чтобы пришли в субботу на совещание во Дворец культуры вместе с мастерами, которые не заняты».

Было уже поздно, и Никаноров заторопился домой. Наверное, подумал он, парни поужинали и легли спать. После того, как Марина ушла, в доме стал утверждаться новый распорядок: каждый обедает и ужинает самостоятельно, что найдет, если отец успеет приготовить. Какое это хлопотное дело — готовить на трех мужиков. А все едят по-настоящему. Вчера как в пять встал, так и готовил, не присев ни разу, до половины седьмого. Аж взмок и ноги устали. Потом едва сам успел перекусить — подошла машина. Надо на завод ехать. После хлопот у плиты — работа, основная работа на заводе показалась раем. Раньше, конечно, все в доме держалось на Марине. Как же ей, выходит, доставалось. Да еще стирка — горы белья! И все успевала. Получается, что и в самом деле женщины выносливее нас? Ну и ну! Марина всегда поддерживала в квартире порядок. А вот теперь, без нее, сразу и квартира не то чтобы заросла пылью и грязью, но заметно осиротела, стала, вроде, холодной и неуютной. И вечерами прекратили собираться за овальным столом, в большой комнате. А хорошо было посидеть, послушать ребят, самому что-то рассказать. Теперь, как ножом отрезали — нет посиделок! Особенно после того, как и Вадик стал ходить в секцию бокса. Да и сам Никаноров, загруженный на заводе под завязку, ежедневно задерживался допоздна. Приходил усталый, есть и то не хотелось. Вот посиделки и полетели кувырком. Все дома словно гостями стали. У сыновей, то у одного, то у другого — тренировки, сборы, а дом одинок. И самому нельзя уйти с работы раньше, чтобы приготовить еду и ждать-встречать сыновей. Работа не то чтобы удаляла Никанорова от семьи, нет, она отгораживала его от нее уймой дел и забот десятитысячного коллектива, забирая у него большее время суток. Дома он едва успевал поесть, походя, если еще не спали, узнать, как живут сыновья, что у них нового, потом принимал душ, ужинал, когда по первой программе телевидения заканчивался художественный фильм, бегло просматривал газеты и падал в постель, моментально засыпая.

Вставал Никаноров как при Марине, так и без нее, всегда первым, а теперь тем более надо было подниматься как можно раньше. Потому что по утрам все заботы по хозяйству легли на его плечи — надо было приготовить завтрак, обед, что-то еще на ужин. И он стал задумываться, а не пригласить ли кого из родных, хотя бы временно. Кого же пригласить? Мать? Ей хозяйство не на кого оставить. Тетку? Вряд ли согласится.

Выбрав как-то время (тетка жила в отдельной квартире), он заехал к ней и предложил пожить у них, объяснив причину.

— Ой, нет! Боюсь, не справлюсь. Да и угодить трудно: тут, не дай бог, пересолишь, тут недосолишь. Да и стирать на трех мужиков — сил моих не хватит. Не обижайся, Тимофей, не получится, я привыкла одна жить.

Так пришлось Никанорову самому все делать. Белье, решил он, буду сдавать, а еду сготовлю. Переживем как-нибудь. А там, может, Марина вернется. Когда она дома — никаких забот. Все вокруг нее. На ней все держится. И лишь не стало ее и годами сложившийся ритм семейной жизни моментально нарушился. Бывало, вспоминал Никаноров, и сам торопился, к программе «Время» старался успеть, чтобы со всеми почаевничать, просто так посидеть. Теперь на заводе в связи с реконструкцией каждый день — море проблем, и вырваться бы рад, да не вырвешься. У парней тоже свои интересы появились, они как-то подзамкнулись, уединились: взрослеть стали, и больше жить своими личными планами, не делясь с ним откровенно, как было с матерью. Считали, у него заводских проблем по горло и зачем ему о своих «болячках» рассказывать? Ладно, еще парни не разболтанные. Бокс, что и говорить, дисциплинировал. Оба — Борис и Вадим — уставали от учебы, от тренировок. Приходили утомленные, обессиленные в пустую квартиру, где никто их не встречал радостным голосом: «Это вы, мальчики? Или не мальчики, а боксеры?» Мать потом окончательно смирилась с выбором, и за это они стали любить и жалеть ее еще больше. Да, теперь это уже не мальчики — настоящие мужчины! Придут, перехватят на скорую руку, что отец сготовит, и за учебу берутся, и у них уже не оставалось времени на гулянье или шалости: когда человек занят — ему не до них. Как правило, сыновья ложились спать, не дожидаясь возвращения отца с работы. Борис готовился к первенству республики, Вадим — к чемпионату города. Скоро, говорил старший, уедем на сборы. Кажется, тренер оказался прав в своих предположениях о судьбе сына. Все шло по плану. И лишь эта драма у трамвайной остановки заставила всех изрядно переволноваться.

…Когда Борис, Люба Кудрина и ее попутчик отошли от места стычки довольно далеко, девушка приостановилась и воскликнула:

— Совсем, забыла, вы же не знакомы? Знакомьтесь!

— Александр Журкин, — он немного помедлил, видимо, для того, чтобы наибольший эффект произвела следующая фраза: — Корреспондент областной молодежной газеты.

— Борис Никаноров, мастер спорта, — сделав тоже небольшую паузу, добавил: — По боксу. Чемпион области.

— Теперь я поняла, почему вы их так ловко уложили! — восхищенно глядя на него, воскликнула Люба и про себя подумала: «В нем есть что-то от Одиссея. Вообще, фигура — хоть скульптуру лепи. К нему, без преувеличения, подходят три эпитета: красивый, сильный и смелый. Наверное, нечего Журкину искать спортсмена, о котором он должен писать. Вот этот спортсмен, мастер спорта. Пиши, сам видел». И вслух, Борису, пояснила: — Александр получил задание написать про молодую актрису, которая получила первую роль.

Окинув девушку взглядом, Борис спросил:

— Актриса — это вы?

— Учусь еще. В театральном.

— Где роль получили?

— В областном. Академическом.

— Думаю, что в целом, — перебивая их, включился в диалог Журкин, — напишу репортаж о молодых современниках. И заголовок сейчас придумал «На трех площадках».

— Почему «На трех площадках»? — спросила Люба.

— В театре. В спортзале, на ринге. И третья на асфальте, возле трамвайной остановки, — пояснил Журкин.

Журкин начал рассказывать про суть, развивать свои идеи, которые заложит в материал. Но тут им навстречу появилась опять большая компания: пять девушек, три побитых Борисом парня и пять человек с красными повязками.

— Вот они, Петр Васильевич! — воскликнула одна из девушек, видимо, знакомая старшего группы.

— Пройдемте с нами, молодой человек, — обратился к Борису старший, коренастый, пожилой человек, с пятнами седых волос и взял его за локоть.

Борис жестом высвободил руку.

— Убегать не собираюсь. Дойду и сам, не пьяный.

— Куда? В чем дело? Нечего нам в штабе делать! Вы на работе и я на работе! — возмутился Журкин.

— Придем в штаб, там все выясним.

Штаб добровольной дружины размещался в угловой комнате на первом этаже, в кирпичном пятиэтажном здании, что напротив молочного магазина и школы рабочей молодежи.

Началась запись всех, кого привели в штаб, подробно, неторопливо: фио, год рождения, место работы. Список получился внушительный.

«Значит, — подумал Борис, они на трамвае проехали одну остановку и опередили нас. Неужели задержат? Может, не надо было ввязываться? Об этом и речи быть не должно. Пусть лучше задержат. Но они, гады, поймут, как иногда может наказываться хамство. Жаль, что не всегда».

Начался допрос. Его вел, взяв список задержанных, все тот же руководитель пятерки — коренастый мужчина, с пятнами седых волос на голове.

Первым он выслушал пострадавшего, высокого парня с усиками, по фамилии Михалин.

— Вы били Никанорова?

— Нет.

— Журкина?

— Нет.

— Кудрину?

— Нет.

— А кто вас избил?

— Вот этот, — Михалин указал на Бориса.

Второй и третий пострадавший сказали то же самое.

Не принимая во внимание показания Журкина, Кудриной и Бориса, старший, которого звали Петр Васильевич, все же попытался докопаться до истины по-своему.

— Что же получается, — вел он дело. — Один Никаноров, без Журкина и Кудриной, уложил трех таких гвардейцев? Тут что-то не вяжется.

— Разрешите, разъясню? — попытался внести ясность Журкин.

— Ты уже говорил. Потребуется — спросим еще. Выходит, первым был сбит, — Петр Васильевич показал на усатого, — он. На его защиту бросились еще двое. И они тоже были сбиты. Вы кто? Что у вас за сумка? По-моему, спортсмен? Не ошибаюсь?

Петр Васильевич, повернув голову в сторону Бориса, смотрел на него слегка прищурившись, словно прицеливался, чтобы выстрелить и сразить наповал.

— Да, вы не ошиблись, — отвечал Борис. — Я — спортсмен. К тому же мастер спорта. По боксу.

— И вы позволили себе? — Теперь Петр Васильевич выпрямился, широко раскрыл глаза, думая, как мол, я ловко тебя уложил на обе лопатки. Несмотря на то, что мастер спорта. Знай наших. Не лыком шиты.

— Я прежде всего не мастер спорта, а человек. И не могу равнодушно смотреть, когда такие верзилы, — он повернулся в сторону парней, — хамят, издеваются. Особенно над теми, кто слабее их. И даже над девушками.

— Ну и кулаками, как мастеру спорта, махать, пожалуй, не следовало.

— Мне трудно с вами говорить, — начал Борис. — Вероятно, мы находимся на разных полюсах понятия о долге и чести.

— Твой долг — не ввязываться в драку. Надо было все по-хорошему. Предупредить, сказать им, что ты мастер спорта. И попросить, чтоб перестали хулиганить.

— Я и предупредил по-хорошему. А этот верзила на меня как лев набросился. Представляю, что было бы, окажись на моем месте другой. Пощады и не жди.