Глава VIII

Никаноров, закончив обход некоторых цехов завода, что стало его неотъемлемым правилом, сидел в кабинете усталый и опечаленный увиденным. В корпусе холодной высадки, куда он заглянул после воскресенья, прямо на участок, где работал член партбюро Евгений Осипов, чтобы самому убедиться в правоте слов рабочего, — его поразила жуткая картина: семь автоматических линий, словно после крупной аварии, застыли в унылом бездействии. Около каждой в беспорядке валялась металлическая тара — круглые ящики для готовой продукции, инструмент, тряпки, наладочные отходы и годные детали, небрежно рассыпанные по залитому маслом полу.

— Вот, Тимофей Александрович, — пояснял Осипов, — что значит план любой ценой, что значит поощряемое рвачество. Помните, когда я был у вас на приеме и говорил об этом? Прошло немало времени. Вроде, кое-что было сделано. И вдруг — опять! Поэтому и позвонил вам.

— А что вы предлагаете? — обратился Никаноров к Осипову, про себя думая: «План-то Фанфаронову надо делать. Что он мог предпринять еще? Заставить работать. Но люди почти все субботние и воскресные дни на производстве. Не выйдет. А Фанфаронов не мог ждать — пошел проторенным путем. Декаду обещал не завалить — и не завалил».

— Я что могу предложить, — Осипов неторопливо вытер руки сухой тряпкой, сунул ее в карман. — На мой взгляд, линии должны работать на один наряд. Обстановка требует.

— Все или каждая?

— Каждая. За все нельзя поручиться. Слишком много предоставится лазеек. Паршивая овца всегда в стаде есть. А на одной линии, где нас всего три человека, сразу будет видно, кто дурака валяет. С ним и справиться легче. Это первое. Следующее, что мы выиграем: свои линии коверкать, вот так, безжалостно, грубо, мы не позволим никому. Третье. Мы сами, поочередно, если возникнет необходимость, можем поработать и в воскресенье. Таким образом, шаромыг не потребуется допускать на линии.

Никанорову нравилась в Осипове уравновешенная рассудительность и какая-то внутренняя сила. Он не шумел, не кричал, а говорил толково и взвешенно.

— Предлагаю вам выступить инициатором. Я поддержу вас, Евгений Андреевич.

— Фанфаронов у нас не очень на новшества, — поделился своими опасениями Осипов. — Мы, было такое, сунулись к нему с этой мыслью. Он отругал и махнул рукой: «Зачем, дескать, телегу выдумывать. Работайте, как работали. И не создавайте себе и нам дополнительных трудностей. У тебя, что, — спрашивает меня, — зарплата мала? Больше всех в корпусе и так получаешь. А если желание есть, можешь получать еще больше: прихвати одно, другое воскресенье — и ты лидер». Вот ведь как повернул.

— Зря вы отчаялись, Евгений Андреевич. Фанфаронов — это еще не все. Поставьте вопрос на заседании или, что еще лучше, на партийном собрании. Конечно, для этого нужна определенная смелость.

— Тимофей Александрович, я не из робких. Иногда просто ругаться с ним не хочется. К чему зря нервы тратить. Ведь говорят, что клетки… — Он, улыбаясь, посмотрел на директора. — Знаете?

— Знаю, Евгений Андреевич, ругаться не следует, но отстаивать свое — надо. Надо убеждать. Убеждать своими расчетами, аргументами. Перспективой. Думаю, вместе нам удастся это сделать. Надеюсь, вы и про линии на партбюро скажете?

— Скажу, Тимофей Александрович, обязательно скажу! Хотя и надоело ругаться с Фанфароновым, но скажу! — В глазах у рабочего загорелись огоньки: и от желания сказать, и от доверия директора завода.

Никаноров, сделав шаг, чтобы уйти, неожиданно повернулся и, глядя внимательно на Осипова, сказал:

— Евгений Андреевич, а кто вами больше занимается: начальник цеха или начальник корпуса?

— Конечно, начальник цеха. Фанфаронов прибегает на линию, когда план корпуса начинает гореть. Тут он сразу всех подминает. Только его и слышно. Один распоряжаться любит. А ремонт, остальное житье-бытье, после таких авралов — это сфера начальника цеха.

— А не кажется ли вам, что без корпусного начальства работать сможете? Самостоятельно. Как другие цеха?

— Честно признаться, не задумывался. Но теперь, видимо, настала пора и над этим поразмыслить. Ваш вопрос понял. Будем думать.

— И очень кстати. А еще лучше, если потом, когда у вас партбюро будет, вы внесете предложение: упразднить ненужное звено. И мы вас поддержим.

— А куда людей? Ведь у них семьи? Им есть, пить надо. Это не шутка: людей живых упразднить.

— Об этом можете не беспокоиться. Новый цех скоро пускать будем. А потом агрегат продольной резки введем в строй. Люди потребуются. Еще сколько! — И тут Никаноров пояснил, что по его расчетам, итээровцев корпуса как раз на цех хватит. — Так что, Евгений Андреевич, о людях не беспокойтесь.

— Тогда другое дело. Я согласен. — Осипов крепко пожал протянутую руку директора и, довольный, подумал: «А кузнец-то не одной силой наделен. С таким завод долго буксовать не будет».

Расстроенный увиденным безобразием на автоматических линиях, Никаноров после встречи с Осиповым выходил из корпуса несколько успокоенный, что нашел себе хорошего союзника. Посмотрев на часы — время до начала оперативки еще было, — он решил зайти в пружинный, встретиться с термистами и проверить, как изменилась организация рабочего дня после совещания во Дворце культуры.

Пружинный цех находился напротив корпуса. По численности, по объему производства он уступал корпусу; но и его доля в общем котле была тоже значительной.

Миновав двойные двери тамбура, Никаноров вышел на главный пролет цеха и поразился: опять та же картина, что и до рейда — смена началась давно, а люди не работали. Группами, по два, по пять человек, стоят или сидят, но делом не занимаются, хотя те, кто знал Никанорова, увидев его, — тотчас расходились с виноватым подобием улыбки на лице и в растерянности старались быстрее чем-нибудь заняться. «Как зайцы, разбегаются при виде охотника, — подумал он. — А где, интересно, Кудрин? Или, на худой конец, кто-то из его замов. Все как повымерли. Видимо, «фитилька» маловато оказалось. Ничего, мы им поддадим огоньку. Большого».

Свернув за сатураторной в термическое отделение, Никаноров подошел к ваннам. От них, даже на расстоянии, упругими волнами накатывал горячий воздух, жег щеки, уши, накалял одежду, затруднял дыхание. Термист узнал директора сразу, пошел навстречу, в своем неизменном темно-синем комбинезоне и сером, под цвет пола, берете на голове, живо поздоровался.

— Крышками и ваннами кто-нибудь в цехе занимается? — снова поинтересовался Никаноров.

— Нет, Тимофей Александрович, все, как и прежде: чистим вдвоем, — термист кивнул головой в сторону напарника, который высыпал в ванну селитровую соль из бумажного мешка.

Никанорова еще больше возмутило поведение Кудрина. Он крепко выругался, однако, спохватился, извинился перед рабочим, пожелал ему успехов и направился к выходу, где его, наконец, догнал взволнованный заместитель начальника цеха.

— Где Кудрин? — ответив на приветствие, спросил директор.

— На автозаводе. С начальником ОТК.

— Что случилось?

— Он уехал выяснять. Ваш диспетчер звонил ему.

«Раз уехал сам Кудрин, притом с начальником ОТК — дело, видимо, серьезное. Наверное, ЧП», — подумал Никаноров и вслух сказал:

— Как вернется, пусть срочно зайдет ко мне, — и вышел из цеха.

Едва Никаноров опустился в кресло, зазвонили по вертушке. «Это кто-то из больших», — подумал он и не стал брать трубку. Что делать с Фанфароновым, Кудриным? Не думал, что Кудрин окажется столь несобранным. Еще не хватало. И без того голова кругом идет. Прорех всяких столько — едва успеваешь залатывать. А что же случилось? Сейчас немного подождем и все выясним. Мне вообще в последнее время что-то очень много приходится ждать. Особенно поиск Марины затянулся. Жива ли она? Эх, Марина, Марина!

Из раздумий Никанорова вывел легкий зуммер и мигание лампочки, он повернул голову к пульту, посмотрел: звонил его заместитель по производству.

— Докладываю, Тимофей Александрович, для конвейерных заводов сегодня утром все отправили.

Никаноров успел сказать только: «Хорошо», как распахнулась дверь и к столу подошел побледневший старший диспетчер, взволнованно начал:

— Тимофей Александрович, в пружинном ЧП, — не садясь, диспетчер стал взволнованно докладывать: — В одну из бочек, в которые обычно складывают готовую продукцию, был свален брак. Хотя на бочке имелась надпись «ГП», то есть готовая продукция. А в пружинном, сами знаете, какая чехарда творится. И все из-за этих переходов. По инициативе Сурина, а ему наказ, конечно, Кудрин дал, менять маршрут начали перед концом смены. И при переходе, когда рабочего попросили сделать это срочно, он, естественно, занервничал, заторопился и часть хорошей пружины — из-за того, что не было тары под рукой, а бежать за ней — время терять, — взял и высыпал в контейнер с браком. А тут горячка: давай, давай! И про него забыли. И не увезли в отходы. Дело было во второй смене. А в третьей оказалось, что дефицит стал и по той пружине, часть которой рабочий высыпал в контейнер с браком.

— Как же так? — теперь уже не сомневаясь в масштабе ЧП, спросил Никаноров.

— Очень просто. В пружинном такое — в порядке вещей. Когда проверили по заданию, то эту пружину действительно делали. Где же она? Стали искать, и наткнулись на тот самый контейнер, в который рабочий высыпал годные пружины. Замерили по шаблону — нормально. И тогда эти пружины отправили — по оказии машина автозаводская подвернулась. Вроде, все удачно провернули. А через некоторое время и началось: конвейер остановился. Вскоре выяснилось, что в контейнере, привезенном из пружинного, полным-полно всего, но только не тех пружин, которые требовались.

Может, и не громом среди ясного неба явилась эта новость для Никанорова, но она была чрезвычайной. Теперь придется проглотить, и притом немало, самых горьких пилюль.