Глава II

«А с чего у нас начались неприязненные отношения с Кудриным? — спрашивал себя Никаноров. Только не с одного производства, где не порой, а зачастую возникали острые стычки и каждый старался изо всех сил, чтобы отстоять свою точку зрения. Иногда бывало, что мной допускался и волюнтаризм. Но он был оправданным. И тем не менее Кудрин говаривал: прав оказывается тот, у кого больше прав. Случалось, безусловно, что за разные недоработки Кудрин получал выговоры, наказывался материально, но все это было в порядке вещей. В таком положении находился не он один, аналогично и Северков, Фанфаронов, многие другие руководители. Борьба с ними началась сразу после представления, на которое приезжал министр, партийные и советские руководители города и района. Уже войдя в курс дела, Никаноров объявил день открытых дверей: вел прием всех начальников цехов и отделов, кто имел к нему вопросы или кто приходил поздравить с большой ношей и искренне пожать по этому поводу руку. Приходила поздравить и эта троица, и в глазах каждого из них Никаноров сразу, как только заводил разговор об улучшении работы, замечал напряжение, внутреннее сопротивление: они знали о его неприязни к ним, и сами, особо не маскируясь, отвечали тем же. Однако, учитывая наитяжелейшую обстановку, которая сложилась на заводе, в душе надеялись, что именно в данный момент он их не тронет: ему, дескать, не до них. Обходительность и радушие Никанорова подкупили их. После приема, прошедшего в дружеской беседе, они собрались в небольшом скверике, что у здания заводоуправления, и охотно делились своими впечатлениями.

— По его поведению похоже, он нас и пальцем не тронет! — уверял Фанфаронов. — Ситуация сейчас не та. Ему не с кем будет программу делать.

— Но прижать он может, — высказал свои опасения Кудрин. — И прижать крепко. Все же директор. — А про себя подумал: «Хорошо, что есть Каранатов. Видимо, придется еще не раз обращаться к нему».

— А партком, завком на что? — успокаивал Фанфаронов. — Им тоже не на пользу, если нас снимут.

— Правильно мыслишь, дед, — поддержал Фанфаронова Северков. — Если нас снимут и дело пойдет — значит во всем виноваты были мы.

— Так что, братцы мои, — высказал свои мысли Фанфаронов, — давайте работать, как и работали. Поздно нам перестраиваться, тем более, переучиваться. Да и возраст уже не тот. Мы должны оставаться самими собой. Плясать под его дудку я не собираюсь. И вам не советую. Подумаешь, кандидат наук. У нас за плечами тоже кое-что. Вы, наверное, хорошо знаете, что в деревне теленка, чтоб не убежал от дома, веревкой к колу привязывают. Вот так же и я, как этот теленок, привязан к корпусу. Днем и ночью звонят.

— Ну, расплакались, — вмешался в разговор Северков. — Человек только сел на коня, а вы испугались.

— Ошибаешься, дорогой, — поправил его Кудрин, — он, к сожалению, нас как облупленных знает. И разве мало чего может найти, если захочет хлопнуть кого-то по шапке?

— Поживем — увидим, — говорят в народе. — Пошли на места, и Фанфаронов первым поднялся со скамейки.

Через неделю, явившись на заседание «четырехугольника», они сели, как всегда, вместе, заранее запаслись газетами, журналами, а Фанфаронов, который провел почти все воскресенье в корпусе, не в силах бороться с усталостью, спал, уткнувшись в газету.

Увидев, что вся «троица» так вызывающе экипирована, Никаноров возмутился и решился раз и навсегда положить конец такому наплевательскому отношению к совещанию, чтобы неповадно было и другим, неумолимо склоняемым заседательской дремотой. «Спать пришли, — мысленно ругался он. — А я, как дурак, перед началом просил проветрить помещение, чтоб все по-научному было. И Фанфаронов, этот зубр, обнаглел совсем: прислонив голову к стене — она у него и в самом деле, как у зубра, почти без шеи, — храпит. Если с трудом вытянул программу декады — это не значит, что можно вести себя по-хамски. Умышленно сделано: ведь никто из этой троицы будить его и не пытается. Придется поставить человека на место. И не только его, но и всех, кто занят изучением периодической печати».

— В одной из книг, — начал Никаноров, — посвященных организации труда руководителя, сказано, что совещание — самый дорогостоящий вид общественной деятельности. Для большей продуктивности рекомендовано проветривать помещение. Мы это сделали. Однако, посмотрите вокруг, и вы увидите, что некоторые пришли на совещание, как на посиделки. — Никаноров вытянул руку вперед, сделал ею несколько движений вправо-влево, показывая спящих и читающих, и с напряжением продолжил: — Непонятно, что волнует этих людей? Дела завода, своих цехов? Товарищ Фанфаронов, вы зачем сюда пришли?

В зале сразу все притихли, напряглись. Лишь Кудрин и Северков громко выкрикнули:

— Он почти всю ночь был в корпусе.

— Я вам слова не давал! — И Никаноров повторил свой вопрос: — Товарищ Фанфаронов, прошу вас встать.

— Да я и в самом деле не спал всю ночь, — поднимаясь, оправдывался начальник корпуса. — Программу делал.

«Да, — подумал Никаноров, — хотя их „папы“, как обычно называл Ястребова Кудрин, не стало, но „сынки“ его, можно не сомневаться, забот и хлопот придадут немало. Тем более такие „сынки“». И вслух сказал:

— Корпус сорвал работу конвейера на автозаводе. Не обеспечил его шпилькой. А вас это, видимо, не волнует. Покиньте зал! И вы тоже, — Никаноров рукой показал на Кудрина, Северкова и еще на троих, которые читали газеты и журналы. Потом, когда они, сникнув и покраснев, направились к выходу, продолжил свое выступление:

— Прошу вас, товарищи, с сегодняшнего дня взять себе за правило: на совещании быть с тетрадками или с блокнотами, с ручками или карандашами. Вы — руководители, а не вольные слушатели. И собираем мы вас для того, чтобы подвести итоги сделанному, вскрыть допущенные просчеты и недоработки, обратить внимание на самое главное, что необходимо вытягивать общими силами. Руководитель каждого звена должен владеть обстановкой не только своего коллектива, но и всего завода.

Теперь о дисциплине, о соблюдении межцеховой кооперации. Заготовительный не обеспечил металлом пружинщиков, и они с декадным заданием не справились. К сожалению, и между начальниками цехов нет ладу. Они, как в спектакле, все выясняют, кто кого подводит. Завязнуть в неурядицах может каждый. Здесь надо исходить не из личных симпатий, а с позиций завода: как отразится то или иное решение на его работе. Без плашек инструментального цеха залихорадило корпус холодной высадки. А в итоге все эти неувязки, случаи безответственности отражаются на работе завода. Почему я остановился на этих прописных истинах? Потому что хочу обратить ваше внимание на дисциплину и ответственность, на деловитость и спрос. Причин, из-за которых завод не выполнял план, у нас немало. Как объективных, так и субъективных. И наша задача — устранить эти причины, наладить ритмичную работу коллектива. С завтрашнего дня два раза в день будем проводить оперативные совещания. Время их — восемь часов утра и семь часов вечера. И такое будет продолжаться до тех пор, пока завод не выйдет из прорыва.

Никаноров взял стакан с водой, сделал несколько глотков, окинул зал и продолжил:

— Теперь о реконструкции. Не сделано еще многое. И главное — не смонтирован агрегат продольной резки. Цех холодной прокатки ленты дает около сорока процентов общей продукции завода. А его почти все время лихорадит. Дело в том, что штрипсы получаем не тех размеров, которые заказываем. В результате работают лишь большие «блисы». Малые — простаивают. Поэтому монтаж АПР — сегодня вопрос номер один. Я лично беру контроль над его реализацией. Главный инженер под свою опеку примет внедрение в корпусе холодной высадки и цехе нормалей агрегатов гальванического покрытия. Работа тоже довольно объемная. Набирает обороты и подготовка к производству нового инструмента. Далее. В настоящее время мы разрабатываем единый план проведения различных совещаний по всем основным вопросам заводской жизни. Мы понимаем, что наша сила в людях, в вас, товарищи. И надеемся на взаимосвязь. У меня все.

Впервые за последние годы совещание прошло при полнейшей тишине, а когда расходились по цехам, поглядывая друг на друга и обсуждая действия директора, находили, что давно пора навести порядок и в проведений совещаний — самых дорогих, оказывается, видов общественной деятельности, и Никаноров прав, что так рьяно взялся за это.

Вечером в тот же день, после того как закончилась оперативка, каждый из тройки «ФКС» поочередно звонил Никанорову, принося свои глубокие извинения, а в душе сохраняя надежды использовать любой промах директора, чтобы отплатить ему за тот позор, который им пришлось пережить.

Никаноров понимал, что из этой троицы наибольшую опасность для завода представляет Фанфаронов. Однако начать он решил с Кудрина, как основного в прошлом закоперщика всевозможных их с Ястребовым рыбалок и пикников.

Кудрин работал давно. Начальник свой, доморощенный: после окончания заводского техникума его назначили мастером на ведущий участок, где аккуратно и старательно осваивал он азы производства, да к тому же был человеком общительным — хорошо играл на гитаре и пел, — и его заметили: подняли на ступеньку выше — начальником участка, где он прошел школу под руководством Ястребова; а когда Ястребова выбрали секретарем парткома, не без его помощи стал заместителем начальника цеха. Затем после ухода на пенсию начальника цеха Ястребов, уже директор завода, не обращая внимания на то, что образование у Кудрина среднее специальное, не упустил возможности поднять своего друга в табели о рангах еще на ступеньку выше. К этому времени дружба их достигла зенита: они побывали на многих акваториях области, где варили уху, слушали песни и байки Кудрина, на которые у него определенно был талант и притом незаурядный. Именно в этот период он и познакомил Ястребова с Эммой Васильевной Лужбиной, «самой знойной женщиной Нечерноземья», так рекомендовал ему Кудрин эту женщину. Кудрин, как начальник, среди других ничем особым не отличался. На работе, создавая видимость активности, он суетился, пошумливал, а в целом прилагал ровно столько усилий, чтобы придать движение уже отлаженной до него машине. «Главное, — любил говорить он, — чтобы в рапорте было меньше красного цвета — значит „дефицита“». И всю организаторскую работу чаще сводил к тому, чтобы как можно быстрее покончить с дефицитом. Если он обнаруживался, например, по кольцу, разных видов которого для промышленности, особенно для автомобильной делали немало, то он приходил на участок, брал с собой мастера, начальника смены, водил их по рабочим местам, и, если людей не хватало, ставил мастера на станок, а обязанности его перекладывал на начальника смены. Организацию производства вел непосредственно сам, вплоть до определения задач транспортному рабочему. Совсем другое дело в обеспечении бесперебойной работы оборудования: здесь он полностью доверял своему заму, а также энергетику и механику, умел спросить с них. Сам же, за всю бытность на главном посту в цехе, не подал ни одного рационализаторского предложения. Его привыкли больше видеть с рапортичкой. В инженерном отношении для начальника цеха знаний его, считал Никаноров, было недостаточно, а учиться дальше — в прежние годы человек не пожелал, — теперь было поздно. «Да и зачем, считал Кудрин, если мой производственный стаж, исчисляемый не одним десятком лет — школа не менее важная и на мой век вполне хватит. А учиться? Пусть молодежь учится! — отвечал он Никанорову еще в бытность его главным инженером. — Ей нужны знания, чтоб расти дальше. Министром мне все равно не быть, а для начальника цеха, думаю, хватит и того, что имею». «Нет, — рассуждал Никаноров, — ваших знаний, Роман Андреевич, сейчас уже недостаточно. Отстаете от времени. И со строительством не ладится. И вообще цех работает рывками: месяц выполнит план, потом — завалит. И так чередуется».