Глава XVI

Кудрин любил водить машину и мог часами сидеть за рулем, слушать, если был собеседник, говорить сам и вести ее, не чувствуя усталости. Поэтому он охотно согласился, когда Северков предложил тряхнуть стариной — попариться в бане лесника, и ехал, с болью вспоминая последние, нерадостные дни в своей служебной карьере, которой, казалось, наступил конец. Точку поставил Никаноров. После обнародования приказа о своем снятии с должности начальника цеха Кудрин много думал о том, как отомстить Никанорову за его несправедливое, как он считал, решение. Но что я могу сделать, если давление даже Каранатова оказалось безуспешным. Что могу? Неужели-таки ничего? Надо, пожалуй, написать в горком партии. О чем? Что крамольного, аморального есть в поведении Никанорова? Что? Что? А ничего! Да, ничего. Хотя, если верить Олегу Фанфаронову, один фактик имеется: Марина, жена Никанорова, которую редко кто когда-либо видел, бросила его и уехала куда-то в неизвестном направлении. Уже хорошо. Спрашивается, а почему уехала? Вопрос не риторический. История не простит, если мы не используем этот реальный факт жизни. Напишем, что она вовсе не уезжала, сама, добровольно, — ее выгнал муж, Тимофей Никаноров. Аспид и змей, он довел ее до крайности, и бедная больная женщина вынуждена была оставить, бросить его, ибо терпению ее наступил предел. Это уже кое-что. Даже очень неплохо. И за это, особенно теперь, по головке не погладят. Собьют спесь. А то уж больно сильно директор Никаноров размахался саблей: и направо, и налево, срубая головы и якобы наводя порядок. Итак, Марину выгнали. Ненужной оказалась, когда вновь заболела. Ведь это уже не кое-что! — радовался Кудрин. — А дальше? По идее кто-то должен заменить ему Марину. Ведь живой, здоровый человек, которому ничто земное не чуждо. И тут появляется черноглазая брюнетка из планового отдела. Как же ее фамилия? Фамилия необычная: что-то вроде Фильтровой, Сосудовой. Фильтрова-Сосудова. Пусть будет так. Фамилию по глазам выяснят, кому это потребуется. Они, такие гляделки, в отделе у одной. И на же тебе — едва человек в одиночестве остался, — она тут как тут, возле него юлой закрутилась. И в театре вместе сидели. Ну и пусть, что не совсем рядом, а через человека. А этого человека, секретаря парткома Бурапова, в театре, когда был массовый выход завода, не оказалось. И получается, что Фильтрова-Сосудова сидела бок о бок с Никаноровым и, довольная, зыркала будто бы по сторонам, а больше свои гляделки на него устремляла — завораживала. Ох и глазастая баба! Как посмотрит, так до самого сердца прошибает. Против такой вряд ли кто устоит. И ко всему этому приплюсуем приказы об увольнении тт. Молотильникова, Петрова и снятии с должностей тт. Крестина, Кудрина, о наказании т. Северкова. «Начальник автотранспортного цеха в десять тридцать оставил производство и отсутствовал до конца рабочего дня. Приказываю: за грубое нарушение трудового распорядка, выразившееся в самовольном оставлении производства без уважительной причины, начальнику автотранспортного цеха т. Северкову объявить строгий выговор. Директор завода Никаноров». И надо обязательно приложить еще несколько копий аналогичных приказов. И тогда можно не сомневаться: материала будет более чем достаточно. Напишем и о том, как товарищ Никаноров отправлял в деревню своего отца на машине. И это сейчас, в период острой нехватки горючего, он гонит машину за сотню километров? Нет, дорогой Тимофей Александрович, если умеешь спрашивать с других, умей ответить и за себя. За все придется отвечать. И отвечать по большому счету. Далее… Хотя и этого вполне достаточно. Но есть же что-то далее? Не может быть без далее. Надо про импортное оборудование. Это самое главное. Пятипозиционные прессы. Их почти на десять миллионов рублей, а они не работают: нет инструмента. А сколько оборудования нового, раскулаченного, под открытым небом стоит? Тоже неплохо. Какой тут может быть разговор об эффективности использования оборудования? О производительности труда, которая «в конечном счете, самое главное, самое важное для победы нового общественного строя». За это по головке не погладят. И не посмотрят, что ты кандидат наук. Врежут по партийной линии, а может, под статью подведут? А про сад совсем забыл. Вот дурень. У него же, как у помещика, около восьми соток. Может, больше. Съездят, проверят, кому положено. В постройках — уйма нарушений: гараж, баня. Этого предостаточно, чтобы выбить директорское кресло из-под никаноровского зада. Сейчас за сады вон как шерстят. И сразу, почувствовал вдруг Кудрин, дышать стало легче.

Так думал не так давно, лежа в заводском профилактории, мастер цеха номер четыре Роман Андреевич Кудрин. И в один из вечеров, после кефира, который ему любезно подали перед сном, он, в тиши и уединении, без единого постороннего глаза, настрочил жалобу на своего обидчика — директора завода Никанорова и отправил ее в горком партии.

Жалоба на директора завода «Красный вулкан» попала вновь утвержденному второму секретарю городского комитета партии, занимающемуся вопросами промышленности. Он не был знаком с Никаноровым, однако слышал о нем, и когда прочитал жалобу, схватился за голову и с ужасом подумал: неужели человек так зарвался? Выгнал жену и уже с другой женщиной в театр ходит. Неугодных себе людей, в большинстве случаев итээровцев, убирает с дороги. Целый список, около двадцати человек. Видимо, в письме не все наговор: копий приказов об увольнении тоже немало приложено. И хотя, — размышлял секретарь, — что-то и в этой жалобе есть необъективное, но многое похоже на правду».

В левом, не заполненном углу жалобы, секретарь написал резолюцию: «Завпромотделом. Прошу проверить с выездом на место. И доложить мне. Срок — десять дней».

Все закрутилось, завертелось с такой необычной скоростью, что Никаноров лишь диву давался. «Вот бы так быстро завод поставить на ноги!» Каждый день ему приходилось чуть ли не часами беседовать, вернее, отвечать на вопросы проверяющих. Инструктор горкома партии и инспектор городского комитета народного контроля неделю приезжали на завод и занимались проверкой, и когда слухи об этом дошли до народа, завод взбудоражился: «Никанорова, наверное, снимут. А если не снимут, то здорово накажут». Более точно о том, какое наказание предполагается директору, Кудрину и его друзьям должен был рассказать сегодня инструктор горкома партии, проверявший жалобу.

Кудрин, довольно улыбнувшись, притормозил машину, он и не заметил, как подъехал к знакомой опушке, где дорога поворачивала круто влево. Вскоре он был на берегу озера, в домике своего старинного друга.

Увидев Кудрина, седоватый, но еще довольно крепкий лесник растроганно-радостно обнял его и долго тискал, приговаривая:

— Думал, совсем забыли про меня. Хотя, конечно, все нынче не так просто. А разве мы что лишнее позволяем? Ничего. Пойдем накормлю копченой кабанятиной и чаем напою. С брусничным вареньем. Знаю: твое любимое. Поэтому для тебя и берегу.

Слегка перекусив и с удовольствием выпив кружку чая, Кудрин вынул из машины необходимые припасы и отправился затапливать баню.

Почерневшая от времени и жары баня была построена под большой, раскидистой липой, словно спрятана от людей. И находилась метрах в двадцати от озера. Чтобы удобнее к нему было спускаться, лесник, прямо от бани, от невысокого ее порожка, выстелил кругляками узенькую дорожку.

Натаскали воды, затопили, начистили рыбы для ухи и лишь после этого Кудрин помчался в город, чтобы привезти своих приятелей…

В бане было жарко, но в меру, и сладко пахло липой. Вначале все сидели на невысоких скамеечках, расставленных возле стен, на полу: Фанфаронов, еще крепкий, с седыми волосами на груди, рядом с лесником; Северков, высокий, худощавый, занимал скамейку один, молча обхватив руками голову; Кудрин доверительно рокотал возле Угрюмова, инструктора горкома партии, своего давнишнего знакомого, с которым, еще в бытность его на заводе, когда он работал в отделе главного механика, не раз и не два бывал вместе и в более интимных компаниях.

Юрий Петрович Угрюмов, чуть выше среднего роста, с начинающим выделяться животиком, с ухоженными, аккуратно подстриженными волосами, чувствовал себя на высоте: своим приятелям он доставил великую радость — сообщение о том, что Никанорову объявлен выговор с занесением. «Что заслужил, то и получай», — подумал Кудрин. В душе Угрюмов был благодарен Кудрину за то, что его пригласили в баню.

Юрий Петрович любил попариться, похлестать себя веничком, но в этот раз его воображение, вытесняя все другое, заполнила Эмма Васильевна Лужбина, с большими голубыми глазами и пышным бюстом, которая ему понравилась с первого взгляда, еще тогда, на берегу реки, возле пионерского лагеря, тайком обещавшая ему свое расположение во время одной из рыбалок, организованных Кудриным, и вот теперь, когда с Ястребовым было все кончено, она с удовольствием приняла предложение помочь в оформлении стола, а главное, как сказал Кудрин, украсить общество своим присутствием, — Эмма Васильевна напомнила Угрюмову о своем обещании. Поэтому, нарушая затянувшееся молчание, он, выпячивая и рассматривая свою грудь, повертывая и разглядывая руки, сказал Кудрину:

— Согрелись. Вишь, водичка уже пошла. Пожалуй, можно и попариться.

Не спеша, несколько вальяжно Угрюмов поднялся, потянулся, погладил себе грудь, потом кинул на доски брезентовый полог и лег на него животом, поправил на голове суконную шляпу и попросил, чтоб его попарили.

— И просить не надо. Это мы моментом! — плеснув на камни полстакана шампанского, успокоил его Кудрин. Парить он умел. И, положив белое полотенце, предварительно намоченное в холодной воде и с завернутым в него куском льда, перед лицом Угрюмова, предупредил: — Лежи спокойно и не дергайся. Все будет хорошо. Даже очень. — И он ударил по упитанному телу Угрюмова не то чтобы сильно, но хлестко.