Первая рюмка обожгла и возбудила и без того здоровый аппетит. После третьей он почувствовал расслабление, этакую теплоту, которая шла из груди и приятно согревала щеки и зажгла уши. Неожиданно возле столика, за которым он остался один — остальные ушли танцевать — появилась женщина.

— Можно вас пригласить, Тимофей Александрович?

Никаноров недоуменно вскинул голову, с огорчением думая, вот и досиделся — увидели. Разыскали. Теперь начнутся расспросы, что и почему, как здесь оказался. Еще чего не хватало. Вообще, день неудачный. Однако, когда он осмотрел пригласившую его женщину, беспокойные мысли сразу улетучились, словно они и не возникали: перед ним стояла не только женщина, но к тому же прекрасная блондинка, в платье стального цвета, в белых туфлях. Она пристально смотрела ему в глаза, ожидая ответа. Лицо ее где-то встречал. Я встречал ее. Это точно! Но где? А, собственно, что я стою, как истукан, надо идти танцевать. Но где же я ее видел? Есть ли у нее телефон? Хорошо, если бы с телефоном.

— Ну, не вспомнили? — блондинка посмотрела и улыбнулась. — Не вспомните. Мы с вами были в одной компании. Помните, «Зеленое озеро». Домик на берегу. Большое ведро ухи. Целый поднос рыбы.

— А-а припоминаю, хотя смутно. Вас Ольгой звать?

— Да, Ольга. Мы с вами сидели за одним столом.

Никаноров сразу восстановил в своей памяти, как это было. Он отдыхал в санатории с Мариной. Тогда собралась небольшая компания. Замминистра, замначальника главка, коллега с «Буревестника революции». Организовали уху. Все шло прекрасно. Когда начались танцы, один из присутствующих, сидевший рядом и оказывавший активное внимание Ольге, пригласил ее. Они станцевали несколько раз — и это послужило мужу предлогом для ревности. Он схватил обидчика за грудки, вспыхнула драка. Их разняли. Вечеринка была скомкана. А затем лишь в столовой, где они были соседями, он еще несколько раз видел Ольгу. И вот через столько лет встретились.

— Вы где работаете? — спросил Никаноров.

— В научно-исследовательском институте. Завсектором нормативных исследований. А вы?

— На «Красном вулкане».

— Кем? Если не секрет?

— Директором. А сегодня как здесь оказались?

— День рождения. У подруги.

— Вы с мужем?

— Нет. Мы разошлись. Он стал пить. И к тому же сошелся с такой же, как и сам, алкоголичкой. Один раз я пришла домой — они, пьяные в дым, валялись на полу. В зале. Это была последняя наша с ним встреча.

Станцевав еще один танец, они выпили. И тут Никаноров вдруг почувствовал, как его качнуло и он понял, что пора уходить: видимо, сказывалось, что давно не выпивал, с утра не ел, да и к тому же этот невероятный грохот ВИА. И он подумал: много ли человеку надо? А мы шумим, ругаемся, отношения выясняем. А эта Ольга хорошо выглядит. Глаза какие-то осветленные, груди еще тугие. Видимо, не рожала. Красивая женщина. А одна. Подруга хуже, но с кавалером. Почему же так получается?

Красивая не должна быть одинокой. Пусть и Ольга будет не одна. Со мной она будет. Вдвоем всегда лучше, чем в одиночестве. Хорошо, если есть телефон. Договорились встретиться у входа.

В голове шумело. Когда вышли на улицу, Ольга поддерживала его за руку. Он попросил ее рассказать про свою жизнь. Слушая, иногда приостанавливался, пытаясь улавливать то, что она говорила, с ужасом осознавая, что надо идти домой. И его в таком состоянии увидит Вадим. Нет, в таком виде появляться не следует. Дома меня таким еще никогда не видели. Он сказал ей об этом, и Ольга поддержала:

— Правильно. И не должны видеть.

— А что мне делать? Куда мне идти? Не на завод же?

— Зачем на завод? Ко мне. Это совсем близко.

— Неудобно.

— Мужчине и неудобно зайти к женщине? Вы меня рассмешили. Вся жизнь на этом построена. Всегда кто-то к кому-то заходит.

«А пожалуй, — подумал Никаноров, — она права. И в этом вся жизнь. Открытая или скрываемая. Да и со мной все еще не проходит, хотя идем минут сорок. И с этой селедки, стыдно признаться, опять ужасно пить хочется. Хорошо бы сейчас чайку свежего. И душ принять — сразу бы полегчало. Хотя до дома далеко. Но главное — появляться в таком состоянии не следует. А у нее телефон».

Ольга, не получив ответа, напомнила:

— Вы, случаем, не испугались ли моего предложения?

— А собственно, чего мне бояться? У вас телефон. Если что — милицию вызову. Да к тому же, если и чаем напоите — тогда совсем хорошо.

— Будет вам и чай. И телефон.

Ольга жила в двухкомнатной квартире. На третьем этаже высотного дома. Квартира метров за тридцать, со вкусом обставлена. Вот что значит женщина дома. Порядок и чистота. И как-то все располагает к отдыху.

— Снимайте костюм, рубашку и примите душ. А я тем временем займусь чаем.

Никанорову в чужой квартире, у другой женщины сразу понравилось: ухоженное, отглаженное. И это ему импонировало, как и сама хозяйка. Хотя где-то в глубине души холодок сожаления и даже опасения все еще оставался. Но вот струи теплой воды ударили в грудь, хлестнули в лицо, и он сразу обо всех своих опасениях позабыл. После горячей Никаноров включил холодную. Потом снова горячую. Неоднократное чередование свое дело сделало: Никаноров почувствовал, что в его сознании появилось просветление. И обрадовался этому, как выполнению плана в конце месяца, когда шансы на это были так ничтожно малы, что будет дальше — представить затруднялся.

Неторопливо собрался, причесался и тут, посмотрев в отпотевшее зеркало, заметил, что глаза у него красные. Еще чего не хватало, недовольно подумал он. И несколько раз подышал в полотенце, потом плотно прикладывал его к лицу, к глазам. Повторив эту процедуру несколько раз, он заметил, что краснота наконец-то исчезла. Осмотрев себя в зеркало, Никаноров заметил, что мужик он еще ничего. Крепкий. Я, наверное, долго торчу в этой ванной? Надо торопиться.

— А вот и мы! — Он осторожно прошел на кухню, откуда резко пробивался аромат хорошо заваренного чая. Цейлонский или индийский? Пожалуй, смесь.

Ольга была в шелковом халате, плотно облегавшем ее ладную фигуру. Никаноров обратил внимание, что отвороты халата выходили на плечи, раскрывая тугие груди. Он и не хотел, и не мог совладать с собой, поэтому то и дело поглядывал на них украдкой, думая, как же ловко она придумала эту зазывалку-соблазнительницу.

На столе в хрустальных вазочках стояли галеты, зефир. Сахарница и раскрытая коробка шоколадных конфет. Варенье из смородины.

Пили маленькими чашками. После четвертой Никаноров почувствовал, что хочется растянуться на диване, полежать немного. Но ему предложили только кресло.

Говорить самому не хотелось. Ему было приятно слушать как говорит Ольга. Не важно что, важно как: тепло и душевно. И глаза просветленные. А в зрачках любопытство и ожидание. Я, подумал Никаноров, тоже жду. Чем же закончится наша неожиданная встреча? И тут он вынужден был признаться — уходить, вот так, встав, и к двери — ему не хотелось. А ночевать никто не предлагал, да и нельзя ночевать-то. Интересно, в чем заключается это среднее между «не хочу» и «нельзя»?

Ольга говорила о работе, которая ей нравилась. А мысли Никанорова все больше и больше сходились на этом среднем. Какое же оно это среднее? Как оно будет? А ведь будет! У нее и телефон есть. И никто не звонит. И хорошо. Значит, не избалована. Хотя внимание ей мужчины, безусловно, оказывают. Внимание должен оказать и я. А как оказать ей это внимание?

Ольга сидела напротив, на широкой тахте, укрытой ковром, который спускался сверху, от самого потолка, по стене и едва не касался пола. А костюм мой висит в прихожей. Сейчас я встану и скажу, что мне пора. Она тоже встанет. И мы будем близко друг к другу. Лицом к лицу. И я посмотрю ей в глаза. Если в них не увижу холодка, отчужденности, тогда… Хорошо, чтобы холодка не было. Неужели это возможно? Почему нет? Почему? Ведь кому-то все дозволено. Что я — хуже других? Я, наверное, хуже. Плохой ухажер. Только слушаю. А надо бы и самому говорить, стараться показать свою эрудицию. Зачем эта эрудиция? Сейчас не до нее. В голове какой-то шум. Легкая, приглушенная музыка и душевное воркование Ольги настраивают на другую волну, а не на эрудицию.

Никаноров встал. И следом за ним — Ольга. Он протянул к ней руки, взял за плечи и сказал.

— Спасибо за вечер. Если откровенно, мне не хочется от вас уходить. — И посмотрел ей близко, почти в упор в глаза. В них он заметил тревогу и ожидание. И когда она сказала: «Я вас не гоню», — Никаноров прижал Ольгу к себе и поцеловал.

С этого вечера начались их встречи.

Однажды, возвращаясь от нее глубоким вечером, Никаноров, выходя из прихожей и закрывая за собой дверь на площадке, нос к носу столкнулся с Шофером Каранатова.

От неожиданности даже вздрогнул. Поздоровались и разошлись. Значит, он живет в этом доме. И тут Никаноров почувствовал, что ему стало жарко. «Шофер может выследить и высчитать, к кому я хожу, и от кого так поздно возвращаюсь? А если скажет об этом Каранатову? Каранатов обрадуется. Такой повод рассчитаться за Кудрина он не упустит. Ведь до сих пор обиды за него не простил. Ищет случая. Хотя с Каранатовым встречаемся редко, но это его желание чувствуется во всем поведении. Совсем недавно едва не дошло «до ножей».

Никанорову позвонил Бухтаров и, поздоровавшись, пригласил его в партком.

— Тимофей Александрович, сейчас Каранатов подъедет. Хочет обсудить с нами кандидатуры.

— Какие кандидатуры?

— На партконференцию. От нашего завода. Подходите, поговорим.

— Кого он предлагает?

— Не хочу по телефону. На месте обсудим все, что требуется. Может у него есть еще что?

Положив трубку, Никаноров немного посидел и подумал: хорошо, что в парткоме появился настоящий лидер. Человек с производства. С ним легко работать. К тому же он честен и порядочен в отношениях с людьми. Закулисных склок не разводит. Теперь нет коалиции против директора завода. И перед вышестоящими не заискивает. Спорит, как чуть — грудью защищает своих, заводских. Наверное, это и есть в человеке главное. «А чего мне бояться, — как-то откровенно признался Бухтаров. — Дальше завода не сошлют. Меньше цеха не предложат». Может, так оно и есть. Может, давно наступило время говорить обо всем открыто?