Глава XVIII

Москва! Она в последние дни не выходила из головы Никанорова. Для поездки в Министерство имелось немало хорошего, что могло порадовать руководство. Далее. Пользуясь случаем, надо было в то же время забить несколько таких вопросов, разрешить которые способна только Москва. Доложу, думал директор, что в производстве крепежа из новой стали результаты достигнуты прекрасные. «Налипания» на резьбу не стало. Автоматы работают как часы. Годность продукции стопроцентная. Однако полностью перейти на технологию изготовления продукции из борсодержащих сталей заводу мешает три «но». Первое «но» — нет самой стали. Это зависит не от нас. Перестройка производства черной металлургии — компетенция самых высших инстанций. Надо выходить на министра. И еще выше.

Второе «но». Даже если не нынче-завтра мы получим сталь, все равно полностью перевести производство на новую технологию изготовления продукции не сумеем. Институт «Ктиметиз», с которым заключен договор, обязательства свои не выполнил. Он должен был ввести в отраслевые стандарты применение борсодержащих сталей. Однако не сделал этого.

Третье. В чертежах УКЭР-Газ тоже должно быть введено указание о допустимости применения этой стали. Оно тоже не сделано. Необходимо решить эти «но». Надо включать министра, чтобы ввести в действие, как говорится, тяжелую артиллерию.

И в самом деле, перевести черную металлургию на производство борсодержащих сталей — вопрос неимоверной сложности. Даже при всей очевидности экономической выгоды. Проще решить вопросы, которые в компетенции института.

Вскоре, договорившись с министром о приеме, директор «Красного вулкана» уехал в столицу, где прожить пришлось гораздо дольше, чем предполагал. Вместе с министром был на приеме у заместителя Председателя Совета Министров, потом в ЦК. Поставленные вопросы приняты, даны команды для исполнения. Никанорову понравилась эта поездка, как и события, которые пришлось пережить после возвращения из столицы. Первое было связано с Ольгой. Столько к ней не ездил. Все это время он мучительно ожидал, какие же шаги сделает шофер второго секретаря райкома партии. Скажет ли ему? Если бы сказал, Каранатов давно бы пригласил на беседу. И неизвестно еще, чем бы закончилось. Однако пока все тихо. Значит, бояться нечего. Но надо быть более осторожным. Пора и навестить, иначе совсем человека забыть можно. Да и ей каково? Давно не ел ее чебуреки! Как она вкусно их готовит! Объедение! Чем больше ешь, тем больше хочется. Ольга! Иногда Никанорову казалось, что он не выдержал бы той нагрузки, которая свалилась на его плечи, если бы не она.

Ольга позвонила ему сама. И когда Никаноров снял трубку, сердце его дрогнуло. Голос ее он узнал сразу. Опережая, поздоровался:

— Здравствуйте, Ольга Алексеевна. Рад слышать ваш голос! Вы тоже? Спасибо. Как сегодня, можно поужинать у вас? — услышав согласие, улыбнулся, посветлел. Ольга редко ему отказывала. Лишь когда болела или к ней в гости приезжали родные.

Обычно Никаноров приходил к ней усталым, и она, радостная, встречала его в прихожей, обнимала, целовала и сразу посылала в ванну, чтобы принял душ.

— Обязательно контрастный принимай, — напутствовала она, — забудешь все неприятности. По лицу вижу — они у тебя немалые.

Он и сам начал понимать теперь пользу этого контраста. Как проделает холодное-горячее раза три-четыре, так чувствует себя молодым.

Пока он мылся, Ольга готовила ужин. И когда Никаноров, одев махровый халат, который она подарила ему к Дню Советской Армии, выходил из ванной и появлялся на кухне, стол был накрыт. И на кухне аппетитно пахло чебуреками. Никаноров подходил к столу и садился в угол, за холодильник — это было его любимое место.

Ольга ради встречи наливала по рюмке коньяка — больше она никогда не позволяла, — и они начинали ужинать.

— Как ты вкусно готовишь! — съедая очередной чебурек, говорил Никаноров.

— Я уже слышала.

— Ну и что? Еще послушай. Кстати, я не спрашивал, где ты этому научилась?

— По книге. «Домовая кухня» называется. И на практике. А что у тебя нового?

— Было и у меня новое. Вадима забирали в милицию.

— За что? Ведь он же, с твоих слов, вроде не хулиганистый?

— Да, все так. Но тут совсем другое. Несколько дней не ночевал дома. Я, говорит, папа, на дежурство задействован. Вхожу в группу центра. Нашего факультета. Нашего института. Интересуюсь: какое такое дежурство? Что-то раньше не было. — «Правильно, говорит, раньше не было. Теперь другая жизнь началась. Да потом объясню. Все подробно». После этого разговора гляжу: нет Вадима сутки, потом вторые. Тут уж я забеспокоился и хотел забить тревогу. Но мне позвонили ребята из его института. Они сказали, где он. Как раз в это время ко мне приехал собкор Пальцев.

— Вы с ним подружились?

— Да, как-то само все получилось. Он неординарен. Это его заметка о прекращении строительства метро. В центральной прессе. А все дело началось с площади Буревестника. Станцию метро хотели на ней сделать. Площадь огородили. И люди выступили против того, чтобы испохабили это последнее, не разрытое в городе место. У противников строительства станции метро на площади аргументов немало: реликтовые деревья нельзя губить, целесообразно перенести станцию выше — на площадь Лядова. И третье. Вопрос проектировщикам. Почему у них один вариант станции? Собрали уже пятьдесят тысяч подписей. Обратились к городским властям. А когда увидели, что с ними не хотят по-серьезному разговаривать, раскинули на площади, за забором, палатки. Местные власти забеспокоились. Это же демонстрация! Такого у нас не бывало, наверное, со времен революции! Надо снести палатки. А как? Теперь, в период гласности и перестройки, это ущемление прав человека. А в сквере, у памятника Максиму Горькому, который говорил, что человека уважать надо, с утра до вечера — толпа. И не десятки, а сотни, тысячи людей грудью встали против строительства станции на площади.

Власти убрали бетонные плиты — забора не стало. Палатки оказались на проезжей части — это посчитали нарушением общественного порядка и всех, кто был в палатках, забрали. Вадим в их числе. Но строительство-то приостановили!

— А что Пальцев говорит по этому поводу? — поинтересовалась Ольга.

— Что он говорит? Говорит, что мы отвыкли от демократии. У нас только слово демократия, а самой демократии нет. Я тоже, — делился Никаноров, — побывал на пленуме обкома партии, потом на сессии. Кроме докладчиков, запланированных выступающих, брали слово и другие. Они выходили к микрофону, установленному в зале, а говорили по написанному и согласованному тексту. Это так называемый бюрократический камуфляж. Показуха. Бюрократическая игра в демократию. Людей, которые выступают у микрофона, тоже готовят. А так, сами по себе, они боятся сказать. Вдруг что не так? Что подумают тогда обо мне? Десятилетия застоя свое сделали. Люди спят. А сколько лет и сил потребуется на то, чтобы вывести их из этой спячки?

— Смело вы говорите. Кстати, статьи вашего смелого друга Пальцева дали какой-то результат? Ведь в них речь шла не столько о работе обкома партии, сколько о роли в ней первого секретаря. Роли этой не видно. Ничего нового он не привнес в работу. Однако по-прежнему на своем месте.

— Должен сказать, что за последние десять лет таких глобальных материалов по области не было. Так обстоятельно, по полочкам разложена вся экономика, стиль и методы обкома партии. И никакого движения вперед. Сколько лет практически топтание на месте. Рост столь незначителен, что и говорить о нем неудобно. Материал подан таким образом, что все считали, что первому — крышка. Недавно я встречался с Пальцевым. Он материал по истории завода вернул. Дополнение в книжку пишет. Я высказал ему оценку статьи и предположения о ее последствиях.

Никаноров замолчал. Он вспоминал состоявшийся разговор с Пальцевым.

Выслушав комплимент за материал, Пальцев закурил и согласно кивнул.

— Все верно, Тимофей Александрович, такого материала не давали более десяти лет. Давно надо было спросить, а чем конкретно проявил себя этот первый? Ничем. Лишь призывы и начинания, оставшиеся от предшественников и громко воспетые нами, журналистами. Помните? «Ни одного отстающего рядом!» «Это не только лозунг, но и нравственная норма». Знаете, чьи это слова?

— Догадываюсь. По-моему, Брежнева?

— Да, его, Леонида Ильича. Он бывал в области. На вашей гостеприимной волжской земле им выпито и съедено немало. Однажды в тесном кругу, когда бывший первый — обаятельный, эрудированный человек — рассказал очередной анекдот генеральному, Леонид Ильич совсем растрогался, смеясь и вытирая слезы, сказал: «Вы меня окончательно очаровали». Мне это известно от одного из участников той исторической встречи. И эта фраза «Вы меня окончательно очаровали» тоже историческая, с последствиями.

— С какими последствиями? — удивился Никаноров.

— С такими. Прошло немного времени и первый вашей области оказался в Москве. И стал одним из самых молодых секретарей. А здесь, у вас, на пост первого рекомендовал свояка, к сожалению, свояк этот не оправдал надежд. До него первые были деловые. Мосты, вокзалы, больницы, животноводческие комплексы строили. При нынешнем в области ничего примечательного. Одна кадровая чехарда.

— Теперь после ваших статей, наверное, вопрос по нему решат? — высказал свои предположения Никаноров.

— Мы с коллегами тоже так думаем. Когда я был в Москве, — рассказывал Пальцев, — работники ЦК, забегая вперед, делали выводы: «Ваш первый теперь не устоит». Устоять и в самом деле было трудно: три подвала в нашей газете, да в ЦО еще два «кирпича». Казалось, прихлопнули намертво. Так думали. Таково было мнение. И лишь ваш первый опять-таки нашел выход. Никто не мог додуматься до этого. Он тоже. Говорят, ему кто-то посоветовал. Все считали: лучшим ответом на такие материалы будет жертва. Жертва первого. Он, ваш первый, был другого мнения. И тут сама судьба пошла ему навстречу. На пенсию провожали председателя облсовпрофа. По старой схеме обговорили замену. На конференцию первый пригласил с собой второго. Обычно ходил один. Люди не сразу догадались, с кем пришел первый. А он, оказывается, уже согласовал вопрос в ЦК. В ответ на статью — снимем второго, ведающего вопросами промышленности.