Вскоре зазвучала музыка, ворота раскрылись и колонна вулкановцев, возглавляемая Перьевым, тронулась.

Никаноров и Пальцев, перед дорогой, вернулись в кабинет. Пока директор рассматривал почту, Пальцев, не переставая курить, готовил материал в газету.

— А насчет армии Мячин недурственно придумал. Чем шагистикой заниматься, лучше на поля прийти. Может, не совсем все так просто, но в этом что-то есть. От вас можно позвонить?

— Конечно.

— Мысли этого председателя неплохие, — рассуждал, набирая номер, Пальцев. — У вашей агробригады — большие крылья. Поэтому солидную статью, с рассуждениями, с итогами, напишу в конце уборочной. Договорились?

— Договорились.

— Ну, и ладненько. Нам надо поторопиться. Ведь до вашего отца за час не доберешься? А завтра мы должны вернуться. Крепенькими и здоровенькими. Завтра и пароход приплывает. На нем отдыхает главный редактор нашей газеты. Ему за семьдесят, но мы с ним в дружеских отношениях. Однажды он крепко выручил меня. Да что там выручил — спас меня и мою карьеру. Пока не могу говорить об этом. Обязан ему. И ежегодно встречаю его здесь, на великой реке России. Теперь вы поняли, куда столь меду? То-то.

Когда сели в машину, Пальцев, улыбаясь, сказал:

— Посмотрим, как директор управляет личной машиной. Заводом, вроде, получается.

Проехали, наверное, минут двадцать, и Никаноров, освоившись с новой ролью и чтобы скоротать время, решил завести разговор:

— Давно хотел спросить, что там, в Юркамасе? Вы же очевидец событий? Время у нас есть. Если не трудно — расскажите.

— Можно и рассказать, — согласился Пальцев. Он приоткрыл окно и закурил. — А произошло там следующее. При входе грузового поезда на станцию взорвались три вагона. Оказывается, они были со взрывчаткой. Разрушено двести пятьдесят метров железнодорожных путей, много домов, погибло около ста человек. А вот размеры воронки: глубина — двадцать шесть, ширина — за пятьдесят метров.

— Рвануло!

— Да, мощно. Горком и горисполком находятся за два километра, но и там повылетали стекла. Конечно, ущерб немалый. Семьсот человек остались без жилья.

— А что у вас произошло с зампредом? Читал отчет об этом. Но там маловато фактуры.

— Я приехал на место событий первым. Имея в виду корреспондентов. Говорю с одним из руководителей области. Вдруг к нам подлетает невысокого роста, сутуловатый гражданин. И вихрем на меня: «Вы кто?» — «А вы?» — «Я заместитель председателя Совета Министров. Председатель правительственной комиссии». — «А я корреспондент газеты ЦК». Вот тут он и взвился. И все я, я! «Никаких корреспондентов я не приглашал! Никакой информации без моего разрешения не получите. Когда надо — я позову. Все! Не мешайте работать!» И ушел, забрав с собой всю свиту. Ну, думаю, отхлестал. А мне материал нужен. Иду за свитой. Прикидываю, о чем писать? Вошли в здание горкома. Потом в кабинет первого секретаря. Все расселись. Встаю и спрашиваю: «Мне можно присутствовать?» Он опять на меня: «Не мельтешите перед глазами, не собирайте жареные факты, корреспондентов сюда я не звал!»

— Это, — Никаноров на мгновенье посмотрел на Пальцева, — как по щекам нахлестал. Да при всех! Грубовато он, безусловно.

— Конечно, обидно было. Но я ушел. А что мне оставалось делать? Потом поговорил с одним замминистра, с другим — материал вырисовывался. Когда закончил его, решил, что самый последний абзац надо посвятить ему, чтоб не кичился положением.

— Я помню его, — сказал Никаноров. — Это вы, конечно, смело. И аудитория побольше, чем в Юркамасе. Миллионы.

— У меня газета есть, Пальцев раскрыл дипломат и протянул ее Никанорову.

— «В период гласности и перестройки такое поведение руководителя столь высокого ранга вызывает удивление». Ну что ж, — закончив читать, заговорил Никаноров, — отменно! В вашей корреспонденции из Юркамаса последний абзац самый главный. Поведение Бадейникова чем-то напоминает чиновника из сталинской эпохи. Божок, которому доступно все. В том числе и оскорбление личности. Хотя, если откровенно, он себя еще ничем не показал. Зато хамства много. А говорил о демократии. Если нет простого, человеческого такта, то о какой демократии может быть речь?

Пальцев согласно кивнул и спросил:

— Скоро что ли доедем?

— Через двадцать — тридцать минут. Спать клонит?

— Да нет. Устал ездить. Все дни на колесах. Вот уж провожу шефа — отдохну. Он, оказывается, печень больную медом лечит. Каждый день пьет на ночь ложку меда с теплой водой. Или теплым молоком. Говорит, что меду обязан тем, что может в свои семьдесят есть почти все. И выпить немного. Эх, сейчас бы попариться, да пивка холодного.

— Скоро попаримся, — успокоил Никаноров. — Насчет пива не знаю, как. А вот квасок и медовуха будут.

Пальцев посмотрел на часы, потом спросил:

— А что, вы и вправду с претендентом в кандидаты подрались? Из-за чего?

— Откуда Вы узнали?

— В горкоме был. Секретарь по промышленности рассказал.

Никаноров теперь понял, что Угрюмов приходил к Каранатову именно по поводу драки. Значит, они что-то замышляют. Может, рассказать Пальцеву и попросить его помощи? Нет, просить ни о чем не буду. А рассказать расскажу, но в общих чертах. Детали ему ни к чему.

— Все просто. Широкин, такой же как и я, кандидат в народные депутаты, каким-то образом узнал, что от меня ушла жена. И я завел любовницу.

— Ту самую, что в «Золотой осени» была? — Пальцев хитровато улыбнулся, мол, меня не проведешь. — Она красивая. Можно позавидовать.

— Ее самую. Так вот. Широкин очень хочет стать народным депутатом. Он заказывал три молебна.

— Неужели?

— Да, в борьбе за голоса он обратился за помощью к церкви. И посетил ее. Три раза в трех церквах служили молебны. Теперь все верующие, а их в городе немало, считай, его сторонники. Но ему и этого показалось недостаточно. Он решил использовать и факты моей биографии. Напечатал листовки. А потом, с группой поддержки, стал расклеивать их по району. Мне позвонили. Я подумал и решил тоже собрать своих доверенных.

— А кто ваши доверенные?

— Зарубин, начальник пружинного цеха. Исаков, Осипов, Перьев. Пристал к нам и Вадим, сын мой. Приехали мы в тот квартал. Смотрим: люди с ведерками, с банками, с кисточками и пачками листовок. Один — мажут, другие — клеят. В каждом подъезде своя группа. Руководит Широкин. Зарубин попросил у одного пару-тройку листовок, подал и мне. Она довольно-таки большая. — Никаноров вынул из бардачка листовку и протянул Пальцеву. — Почитайте.

Пальцев приоткрыл побольше окно, выбросил окурок и стал читать вслух.

«Уважаемые избиратели! Голосуйте за Широкина! Это настоящий представитель народа. Это — сам народ. Рядовой инженер. Беспартийный. Противник строительства атомной станции. Противник затопления водохранилища. Сторонник ликвидации КГБ. Живет в одной комнатенке в общежитии. Отец двоих детей. Только он может по-настоящему отстаивать интересы народа в Верховном Совете Союза. Его главный соперник — Никаноров. Директор промышленного гиганта. Ярый представитель командно-административного стиля. Коммунист. Противник всех демократических начал, уволил и снял с различных постов около ста человек. К тому же, безнравственный, опустившийся человек. Судите сами. Он выжил из семьи жену. Сделал жизнь ее невыносимой. И она, тяжело, неизлечимо больная женщина, была вынуждена уйти от него! А мы говорим о милосердии. В то же время, обладая крепким от природы здоровьем, Никаноров не смог долго жить без женщины. Он завел себе молодую любовницу. Возит ее на своей „Волге“ по живописным местам нашего региона. Спрашивается: может ли такой человек быть народным депутатом??? Его место на скамье общественного мнения. За все он должен ответить. И мы надеемся, что ответит. Ведь на него постоянно пишут жалобы. В горкоме партии ему объявлен строгий выговор с занесением. Это же не орден. Думаем, этим дело не должно ограничиться.

Дорогие избиратели! Все, как один, голосуйте за Широкина! Примерного семьянина. Отца двоих детей. Противника атомной станции и КГБ. Это человек новой формации. Человек из народа! Самый достойный его представитель». Оргкомитет.

Закончив чтение, Пальцев сложил листовку, сунул ее в карман, посмотрел на Никанорова, качая головой.

— Здорово они вас. Не позавидуешь. А что было дальше? Как все произошло?

— Когда я прочитал листовку, то почувствовал, что жарко стало. Смотрю — в подъезде стоит Широкин. Подошел к нему и говорю: «Послушайте, человек из народа! Прекратите свою мазню!» — «Но вы же не станете отрицать, что все это неправда?» — Он держал в руках солидную пачку листовок и литровую банку с клеем. «Правильно говорите, гражданин Широкин, — вмешался в наш диалог Зарубин. — Он не станет. Зато я стану!» — «Каким образом?» — «А вот таким!» Зарубин вырвал листовки из рук Широкина и бросил в урну. Потом вылил туда клей из банки. А в это же время, когда Вадим срывал с дверей уже наклеенные листовки, — на него накинулись трое: один из них взял его за горло сзади. Я не выдержал. Вступился за сына. Он тоже всыпал тем двоим, которые его держали. И тут ко мне подскочил Широкин. С силой вцепился в лацканы костюма. И понес меня, на чем свет стоит. Аж слюной брызжет. Говорю ему: Вы любите пуговицы рвать? И умело делаете это на своем костюме. Я же вам не позволю. И отшвырнул его к двери. Зарубин тоже с трудом отбивался от двоих. Но листовки все-таки вырвал у них, бросил под ноги, а они били его и облили клеем.

Собралась толпа. Вскоре появилась милиция. Но мы успели уехать. Потом было несколько приглашений в милицию. Допрашивали. Но сейчас следствие по делу прекращено. За отсутствием состава преступления.

— Но мне кажется, — снова закурив, начал Пальцев, — что Каранатов этого так не оставит. В горкоме уже знают. Наверняка, от него.