— Да, была и демонстрация, — подтвердил Пальцев. — На стадионе. Я сам присутствовал. Возле главной трибуны тысяч пять, наверное, было. Сказали, что не позволят пустить атомную станцию. Грудью встанут. Палатки вокруг раскинут. Это похлеще будет, чем в Гринэм-Коммон.

— Много, поди, денег в нее вбухали?

— Много. Но не все деньгами измеряется. Одна женщина вышла и говорит. «Я — мать семерых детей. Хочу, чтоб их жизнь была без страха, что от радиации могут погибнуть. Надо перепрофилировать станцию. Или не пускать совсем. Мы понимаем: это для государства накладно. Оно понесло большие затраты. Народ поможет вернуть эти затраты. Но, дорогие товарищи, наши партийные и советские руководители, если случится, как в Чернобыле, кто нас вернет?! Я знаю, в городе открывается счет для погашения затрат. Внесу все свои сбережения. Вот моя книжка. Ничего не жаль. Лишь бы дети наши могли жить спокойно. Это хуже войны — каждый день жить в постоянном страхе! За что нам такая пытка? Я вас, руководители области и страны, спрашиваю? Одумайтесь!»

Пальцев, закончив пересказ речи, на некоторое время замолчал, а потом добавил:

— Если бы вы видели и слышали, как этой женщине хлопали! Я тоже.

— Ну, а руководство города, области, как реагирует на все происходящее?

— Оно стало убеждать, что будут приняты меры предосторожности. Люди освистали их. И потребовали пригласить представителей или комиссию МАГАТЭ.

— Ну а конкретно, что руководство области предпринимает, какой позиции оно придерживается, — не отступал Никаноров-старший.

— Как мне известно, — отвечал Пальцев, — руководство области письмо в Совет Министров СССР отправило. Учитывая протест жителей, просит рассмотреть вопрос о перепрофилировании АСТ. Не знаю, что из этого выйдет. Второе. Прислать экспертную комиссию, чтобы выяснить готовность к пуску, надежность и безопасность. Третье. Определить перечень возможного строительства в зоне станции. Дело в том, что генеральной схемой развитие города предусмотрено в направлении атомной станции. После событий в Чернобыле, эти просьбы, по крайней мере, звучат странно. Уже сейчас областной центр с его полуторамиллионным населением и еще три города входят в опасную зону. Спрашивается: зачем строить еще и что строить? Это же несерьезно?! Говорят, было письмо другой редакции, но его председатель облисполкома подписать отказался. Надо теперь выступать и мне. Пора. Я обещал некоторым товарищам. Ведь город на великой реке России. Случись какая беда — Волгу не обвалуешь, как Припять. А какая будет акватория: Волга — Каспийское море! Уму непостижимо, что нас ожидает в будущем. Об этом в области и в правительстве почему-то не хотят думать. Или думают не в том направлении. У них один аргумент: дескать, в скором времени будет энергетическое голодание. По мне, лучше от холода спасаться, — все-таки есть надежда живым остаться, — чем разлагаться и медленно умирать от радиации. Ведь самое-то главное в том, что по строительству АСТ было принято решение правительства. Об отмене строительства должно быть такое же решение. А его нет! Об этом надо говорить. Во весь голос. И мы будем говорить. Поймут. Рабочий класс в городе с большими революционными традициями. Решающим будет его слово.

Никаноров-старший потянулся было за кисетом, но увидев осуждающий взгляд жены, остановился и сказал:

— Да, все правильно. Если рабочий класс подымет голову — атомная станция не устоит. Дело очень серьезное. Главные события, выходит, еще впереди.

— Да, впереди, — подтвердил Пальцев. — И в том, что они будут, — можно не сомневаться. Я сам, в случае чего, пойду в первых рядах демонстрантов. И репортаж дам на весь Союз.

Пальцева слушали все с большим интересом и молча. Видимо, устав, он взял кувшин с холодным квасом, налил и с жадностью выпил. Выждав, когда вытрет губы, Никаноров-старший сразу задал новый вопрос.

— А что там насчет метро? Говорят, палатки на площади ставили? — поинтересовался он.

— Было, отец, и такое, — ответил Пальцев. — Я встречался с ними. Решительные ребята. Готовы на все. Этим и взяли. Одного и вы знаете. Хорошо знаете.

— Не может быть?! — удивился Никаноров-старший.

— Вадим Никаноров. Непосредственный участник всех событий. Даже в милиции побывал.

— А почему до палаток дошло?

— Вопрос нелегкий. И не один. Во-первых. Зачем строить станцию метро на площади «Буревестника революции»? Если строить, значит рубить реликтовые деревья. Ломать и нарушать сложившийся архитектурный облик площади. Разве нельзя было предусмотреть строительство станции на Ямской или на улице Пешкова, где она пересекается с Черноморской? Можно. Но не захотели отцы города и области. Ссылаются, что там нет большого пассажиропотока. Может, это и верно. Но нельзя забывать, что интенсивностью этого потока можно управлять. Они всех объявляют дилетантами и только себя правыми и компетентными. Во-вторых. Жители города выдвинули настоятельное требование — прокладывать трассу метро в Нагорной части только методом глубокого заложения. Отцы города и области, конечно, опять ни в какую.

— А что теперь?

— Я дал корреспонденцию в нашей газете. После ее публикации и поездки сотрудников инженерно-строительного института в Главное управление метрополитена Министерство путей сообщения приостановило экспертизу проекта. Одним словом, забор с площади увезли, строительство прекратили. — Пальцев немного помолчал и, улыбнувшись, добавил: — Вадима Никанорова домой отпустили.

Никаноров-старший даже привстал.

— Не волнуйся, отец, — успокоил Никаноров. — Вадим дома. Собирается к вам приехать. Урок он получил. И урок хороший. Будет знать, как идти против государственной машины. Вадим — Вадимом, а пуск метро опять задержится на годы.

— Все может быть, — согласился Пальцев. — Но ведь столько ждали — и ничего? Подождем еще. Главное, чтоб все на радость людям. И чтоб люди чувствовали, что с ними считаются.

— Интересное наступило время, — не то себе, не то для присутствующих сказал Никаноров-старший. — Что хочешь, то и говори. И не бойся: не посадят. Не увезут на «черном вороне», куда неизвестно. Демократия, одним словом. Правда, эта демократия некоторыми товарищами понимается по-старому. Вот и у нас, на днях, председателя колхоза выбирали. Нашего-то в область взяли. Толковый мужик был. Меж собой мы покумекали и решили, если варяга предложат — не примем.

— А кого же вы наметили? — поинтересовался Пальцев.

— Да, тут, племянника моего. Он институт закончил. В колхозе кем только не работал. Безотказный. И все умеет: шофер, комбайнер, тракторист, электрик. Ну, на том мы и порешили. Началось собрание. Все, как и раньше. Президиум заняли первый секретарь райкома, предрик, представитель из области, из АПК какая-то шишка. И еще один гладко одетый. Туда-сюда поговорили. Дошли до кандидатур. Первый встает и говорит: — «Ваше хозяйство — хорошая школа. Человека в область взяли. Толковый руководитель. Однако заместителя он себе не успел подготовить. Хотя его нынешний заместитель может быть председателем, но, если честно, то возраст его преклонный. Мы тут посоветовались и предлагаем вам старшего агронома из отдела растениеводства. Из облагропрома». Он назвал фамилию. И встает, кто бы вы думали? Тот самый гладко одетый. Я давно на него обратил внимание: нет-нет да и глотнет таблетку. Спросил агронома, в чем дело? Больной или переживает? Оказывается, язва желудка. А первый все нахваливает: он, дескать, школу, институт с золотой медалью окончил. Ну, тут уж я не выдержал и говорю: еще неизвестно, какой он специалист и организатор. Нам человек нужен. А не медаль. К тому же у него болезня. Внутренняя какая-то. А зачем он нам с больным-то бутором?! Так что ли, мужики? Меня поддержали. И тут бригадир полеводов предложил племянника мово. За него единогласно и проголосовали. А первый еще несколько раз вставал, пытался повернуть по-своему. Не вышло. Наших людей мы лучше знаем. Вот так-то, дороги мои гости. Уморил я вас. Но ничего, молодые. Сейчас спать ляжете. А я покурить выйду. Спасибо за беседу, — он пожал Пальцеву руку.

Сын и приехавший с ним корреспондент давно уже спали, а Никаноров-старший сидел на скамеечке перед домом, с наслаждением курил и думал, куда мы идем, какой будет демократия, гласность. Вот ведь до чего дожили: говори, что хочешь — и не посадят. Надолго ли? За семь десятилетий чего у нас только не бывало. А ведь очень даже неплохо, когда можно сказать все, что ты думаешь. И впрямь: необычное время. Правда, с Нагорным Карабахом что-то затянулось. И Президиум самый Верховный какое-то непонятное постановление принял. Зачем оно такое? Раз люди хотят обособиться — пускай. На то и демократия. А то забастовками замучают. В нашей области, выходит, тоже не все гладко. Взять, хоть ту же атомную станцию. Построена, а еще неизвестно, пустят ли ее? Эта станция, пожалуй, пострашнее Карабаха. Не приведи бог, беда грянет! Прав корреспондент — по Волге до Каспия вон какая территория-то! Аж страшно. Но народ у нас не дурак. Не пойдет он на то, чтобы жить в постоянном страхе. Нет, не пойдет. Наш областной центр — десятки Чернобылей. А если до Каспия? Костяшек на счетах не хватит сосчитать наши беды. И надо ли будет считать? Непростой этот парень Пальцев. Своеобразный. Дело для него — прежде всего, увидел — доволен остался. Много всякого знает. Везде бывает, со всеми встречается — вот и знает много. Демонстрация, предполагает, обязательно будет. Если бы знать, когда, то можно бы и приехать. Да все ордена и медали нацепить. Надо попросить Пальцева, пусть сообщит за денек. Обязательно приеду. И не один. Полдеревни захвачу. И пусть мать не обижается. А ведь надо бы заморозить эту станцию. Оставить, как есть. И пусть стоит памятник нашему головотяпству. Ведь надо же додуматься, чтоб атомную бомбу поставить на окраине города? Хорошо бы ее заморозить. И буквами до самого неба написать: