Все закрутилось с необыкновенной быстротой. Уже на другой день после памятной демонстрации, когда в газетах появились снимки, а по телевидению — кадры, где крупным планом был показан Лукашин с плакатом «Нет АСТ»!, состоялась эта беседа Каранатова с Бухтаровым. А потом, еще через день, Лукашина пригласил Яктагузов и сказал: оформляйся на пенсию. Мы пустили новое приспособление по производству плашек. Все, какие нужны, команды даны.

Была рабочая суббота.

Словно в тумане, Андрей Павлович, сдвинув к переносью мохнатые брови, прошел к своим станкам, как-то стеснительно здороваясь и напряженно думая, что сделать, чтобы удивить и заставить руководство цеха опять обратить на себя внимание. Для этого у него было два пути: или задание не выполнить, или перевыполнить его, допустим, почти вдвое? Если не сделать того, что положено по норме за смену, скажут: мстит цеху. Нет, рассуждал Лукашин, этот вариант не подойдет. Поработаем, как, бывало, в лучшие годы. И хотя Падушев, может, и не стоит того, чтобы позаботиться о нем, но своим словом, рассуждал Лукашин, надо дорожить, да и смену подводить нет надобности. Падушев, Яктагузов — это одно. А смена, цех — другое.

Андрей Павлович с любовью осмотрел родные станки и вдруг почувствовал, как ему сдавило грудь и он ощутил непривычный комок в горле. Наконец, он с трудом прокашлялся и вытер набежавшие слезы. Дрожащими руками вынул из тумбочки масленку, старательно, как всегда, смазал трущиеся части станков, укрепил заготовки в приспособлении и, вытерев руки тряпкой, поочередно нажал на пусковые кнопки.

Дружно запели свои песни моторы, разорвали утреннюю тишину, а напористые, пахнувшие мылом, струйки эмульсии, спасая фрезы от перегрева, помогали им вгрызаться в заготовки, которые словно нехотя уступали, и фрезы шаг за шагом придавали им форму, определенную технологией.

Уверенно лавируя между станками, не делая лишних движений, чтоб сэкономить силы, Андрей Павлович чувствовал себя, как и прежде, в родной стихии, словно рыба в воде, и к нему возвратилось то уравновешенное душевное состояние, которое стало привычным за много лет. А вскоре и песни моторов, и скрежет сдающегося упорной фрезе металла — все потонуло и растворилось в частом, дробном стуке пневматического молотка, которым слесари цеха готовили котлован под фундамент нового координатно-расточного станка, полученного из Швейцарии.

Невдалеке от своего рабочего места Лукашин увидел, как мелькнула кучерявая голова Александра Кудряшова. Это о нем Лукашин, при случае, не без гордости заявлял: «Мой ученик. Работает, что надо! Чемпион города по борьбе. Учится в институте. Уважаемый человек в цехе». Настолько уважаем, подумал о нем с обидой Лукашин, что за день ни разу не подошел. Падушев тоже хорош. Утром, пораньше, оставил задание — и бывай здоров. Сегодня эта троица почти все время вместе. Неспроста что-то. А когда-то и я Падушева крепко выручал. Один год даже в отпуск не уходил, чтобы не страдала смена, цех и в целом завод. А сколько смен в воскресные дни отбухал? Да, все, видимо, в прошлом. В настоящем только бешеный стук отбойного молотка. Это «Як» НОТ двигает. Опять перестройка. Все что-то двигают. Вперед рвутся. А мне, выходит, нет «вперед».

Лукашин смотрел в ту сторону, где на станке Кудряшова готовили к опробованию приспособление для плашек, увидев всех, кто был занят этим делом, начал осмотр станков, которые по-прежнему пели свои песни. Но их было почти не слышно: все перебивали рваные ритмы отбойных молотков. Молодые, здоровые парни из службы механика, словно соревнуясь, взламывали пол, готовили котлован для установки нового оборудования.

Весь день Лукашин работал в этом сплошном грохоте, и даже тогда, когда компрессор выключили совсем, в ушах Андрея Павловича по-прежнему долго стоял этот дробный перестук: та-та-трум, та-та-таррум. Но Лукашин еще с утра настроил себя и работал легко, с подъемом, как в пору своей молодости. У него сегодня одна цель: выполнить задание в два раза, чтобы доказать мастеру и всем остальным, кто без особых сожалений шел на разрыв с ним, на что способен пенсионер Лукашин. При слове «пенсионер» Андрей Павлович усмехнулся и слегка напрягся, чтобы почувствовать, как перекатываются мышцы еще могучих рук и наливается силой тело и, как ребенок, радовался этому. Но, спрашивается, кому нужна эта сила? Дожил, доработался пенсионер Лукашин? А говорим демократия, гласность. Пустые слова. И не видать тебе того почета, который был оказан при уходе на пенсию Антону Рогачеву. С грустью вспоминал его проводы Андрей Павлович. Они даже снились ему не однажды…

Красный уголок переполнен. И будто бы он, Лукашин, в меру гордый и важный, выйдя на трибуну, говорил слова благодарности руководству цеха и представителям общественности за вручаемые ему Почетные грамоты и подарки. Но теперь, выходит, заветная мечта не сбудется. А кто, собственно, виноват? Надо было думать об этом раньше. С болью в сердце рассуждал Андрей Павлович, потом машинально посмотрел на часы и только тут вдруг заметил, что он работает уже вторую смену. «Вот разошелся, как холодный самовар», — осадил он себя.

Торопливо подсчитав изготовленную за день продукцию, Андрей Павлович остался доволен: двести два процента. Такого давно не бывало. Правда, он не обедал. И час прихватил сверх нормы, но дело не в этом, не сожалел, а радовался Лукашин, дело было в процентах: теперь пусть Падушев да и остальные подумают, от кого они отказались. Кого послали на пенсию. А месяц только начинается! И цеху, думал Лукашин, как пить дать, придется очень и очень нелегко. Предвкушая большой сыр-бор, который вскоре разгорится из-за дефицита по плашкам, он снова воспрянул духом и в мыслях твердо надеялся, что и на этот раз в цехе без него не обойдутся. Еще неизвестно, как будет работать приспособление.

С этой, успокоившей его раненое самолюбие мыслью, Лукашин поочередно выключил станки и тщательно стал прибирать их, стараясь не оставлять за собой следов неряшливости. Потом он сложил все детали на стеллаж и, с новой силой осознав, что это все, все (!), что это конец его почти сорокалетней работы в цехе, Андрей Павлович облокотился обеими руками на тумбочку и… заплакал, совершенно забыв о двухстах процентах, которые теперь не радовали. Теперь его с цехом уже не связывали единой веревочкой те десятки лет, что он проработал в нем, а только чуть-чуть, слабой ниточкой, соединял с ним пропуск, который тоже предстояло сдать.

Неожиданно Лукашин, еще не выйдя из того оцепенения, которое охватило его, как в тумане принялся складывать свой личный инструмент и свои личные приспособления в деревянный ящик, в какие обычно пакуют детали для транспортировки потребителям, а потом, словно по наитию свыше, понес его на крышу цеха. Он не спрашивал себя: хорошо делает, или плохо. В каждом его инструменте, шаблоне, приспособлении его ум, его душа, его личный опыт. Это — часть его секрета, его тайна, и он знал, что эту часть секрета можно легко раскрыть самым простым способом: снять чертежи и по ним изготовить копии. Однако это еще не весь секрет. То, что хранит ум Лукашина, измерению линеек и штангенциркулей не подвластно. Это в нем. Это его. И он никому этого не отдаст, как решил он не отдать и то, что при желании могут изготовить не спрашивая на то его разрешения. Именно поэтому Лукашин не хотел, чтобы его инструмент и приспособления достались кому-то другому, тому, кого поставят к станкам вместо него.

На крыше было прохладно. Пахло гарью и копотью. Гулял свежий, до костей пронизывающий ветер. Застучав в ознобе зубами, Лукашин пробирался по крыше, отыскивая глазами место, куда ему спрятать ящик. Может, под груду стекла? Это не пойдет. Стекло могут убрать не нынче-завтра, а вместе с ним выбросят и ящик. И вдруг он увидел пожарный щит, а рядом с ним — красную бочку, которая, на случай пожара, была заполнена песком почти наполовину. «Лучше места и не придумать», — обрадовался Лукашин и пожарной лопатой выгреб песок почти до самого дна и поставил туда свой ящик, аккуратно засыпал его песком и забросал сверху, как и было, окурками и прочим мусором, чтоб никому и в голову прийти не могло, что здесь, в этой бочке на крыше, может храниться чей-то ценный инструмент. «И только когда меня позовут, — думал Лукашин, — я приду и возьму».

С этими мыслями Андрей Павлович спустился вниз, вошел в цех, захватил в раздевалке чистую одежду, красную банку из-под аккумулятора электрокары, в которой у него с давних пор хранилась мыльная стружка с мочалкой и, продрогший, еще не согревшийся и усталый, медленно побрел в душ.

Торопиться ему было некуда. Впереди ожидала таинственная пора, которой он пока еще не знал, как распорядиться. Но, припомнив всех знакомых по цеху и заводу, кто свое уже отработал, он успокоился: все они, живут себе, можно сказать, припеваючи — ездят за город, ловят рыбу, собирают грибы, занимаются каким-либо побочным заработком. Чем я хуже? А может, зайти к Никанорову? Все же не чужой — земляки. А зачем к нему идти? Зачем мне беспокоиться о работе. Ведь у меня сейчас есть дело. Да еще какое! Как вспомню про реактор, аж дух захватывает. Борьба предстоит нелегкая. И я отдам все свои силы, чтоб не было в городе атомной станции. Мне терять нечего. Зато детям и внукам опасность будет, если мы останемся в стороне. А завод? Что завод? Он менее важен, чем атомная станция. И пусть я не буду работать. Ну и что? Слава богу, и так столько поработал, что на одного человека непрерывного стажа для двадцатипроцентной надбавки не только хватит, даже слишком. Сейчас не это главное. Не в этом основная задача дня. Сейчас главное, чтоб не допустить пуска атомной станции, ее дальнейшего строительства. Завтра, правильно предложил Вадим Никаноров, проведем совещание инициативной группы. Будем определять меры на случай тайного провоза реактора. Надо будет везде, где возможен вероятный провоз его, расставить надежные пикеты. В этом обещал свою помощь опять же сын Никанорова. Хороший парень, этот Вадим. Да и отец у него мужик стоящий. Но мы тоже не лыком шиты. Меня еще люди узнают. Мне терять нечего, кроме пенсии. Но все же, хотя я и пожил на свете немало, не в одном мне дело, пусть и остальные, такие, как сын Никанорова, мои внуки живут без страха, без боязни за свое будущее. Ради этого ничего не жалко. И даже самого себя. Когда Лукашин вышел из проходной, ему показалось, что по-прежнему было утро.