Светлана привстала в ванне, нагнулась к раковине и, открыв воду, смыла с лица маску. С Глебом что-то определенно происходило, но даже пьяный, он ей ничего не рассказал, и её это уже начинало очень сильно тревожить. И дело было не только в его новом увлечении. Сам облик его резко изменился за последние дни: он осунулся, еще больше похудел, речь стала какой-то отрывистой и иногда даже нечленораздельной – просто бубнил себе что-то под нос, она не могла разобрать, переспрашивала, и его это ужасно раздражало. Ещё месяц назад она и подумать бы не могла, что они в течение такого короткого промежутка времени перестанут звонить друг другу, обмениваться мнениями. Может, так и происходит разрыв, когда чувства уже остыли, и не о чем говорить, и общие интересы вдруг оказываются скучными и совсем не интересными? Но совсем недавно, в ресторане, у неё еще не было таких мыслей, а, наоборот, казалось, что всё только начинается, и уже совершенно по-новому. Что же происходит? Может, она в чем-то виновата, неправильно себя держит, не то говорит, не так думает? Почему он оказывается всё дальше и дальше от неё, и даже не интересуется, где она, с кем, какое у неё настроение? А что будет дальше, он совсем забудет о её существовании? Или, может, ему нужен какой-то период, чтобы обновить своё отношение к ней? Сомнения кружились в её голове, и она не знала, как ей поступить. Позвонить самой, спросить, как дела, и к черту эту гордыню – в конце концов, это же смертный грех.

 Она открыла пробку, и вода начала медленно оседать. Светлана заворожено смотрела, как на дне ванны образуется воронка. Вода, набирая скорость и обороты, неслась стремительно по её спирали, унося вглубь попадавшие в её объятия пенные пузыри. И опять у неё возникло ощущение, что совсем недавно она вот также смотрела вглубь какой-то воронки, и на её душе становилось спокойно, а в голове воцарялось умиротворение. Света резко встряхнула головой, прогоняя это наваждение, но мысли непроизвольно рисовали перед её внутренним взором цифры – с первой по двадцать пятую, как на внутреннем табло в лифте, и она была уверена, что на самом последнем этаже её будет ждать расстеленная постель, приятная истома и отдохновение.

 Но ей не нужно было спать, был всего-то полдень, она и так провалялась в кровати всё утро. Света пыталась оторвать взгляд от уносящей в канализацию мутную воду воронки, и ей всё больше казалось, что вода окрашивается в красный цвет, приобретая пурпурный оттенок, темнеющий прямо на глазах, пока перед её мысленным взором не забурлило море крови, и её ноги утопали в ней, и она закричала от ужаса…

 Настойчивый стук в дверь внезапно вывел её из этого состояния. Она широко раскрытыми глазами смотрела на дно ванны, где оставалось совсем немного воды – оранжевой от солевой добавки, и та уже медленной струйкой уносилась в слив.

 - Света, у тебя всё в порядке? – услышала она голос матери за дверью. – Нам показалось, что ты спрашивала что-то?

 - Нет, мам, всё нормально, всё хорошо,- сказала она в ответ, вылезая из ванны.

 Сколько раз говорили ей, что больше пятнадцати минут в горячей ванне находится нельзя, и вот он результат, подумала она, вытирая себя насухо. Хорошо, что сегодня суббота, родители дома, а то неизвестно ещё, чем бы всё это закончилось. Её не покидало, однако, чувство, что эта воронка была ей очень хорошо знакома, только в другом контексте: ванна – да, только другая, джакузи; полотенце – нет, вместо него… халат с капюшоном, толстый такой, большой; фен… нет, фена не было, но был, кажется, телевизор и… телефон. Да, точно, был телефон, и звонил, кажется, Глеб. Но причем тут вода, спускаемая из ванны?

 Светлана приоткрыла дверь, закутавшись в полотенце, впуская в ванную комнату прохладный воздух, который в первую очередь занялся зеркалом: оно постепенно прояснялось, позволяя ей видеть собственное отражение, которое из мутного образа медленно, но верно превращалось в ясный человеческий облик.

15

Было нестерпимо душно. Лиловые отблески резали глаза, пот катился ручьями по его лбу, щекам, попадая соленой влагой на потрескавшиеся губы, и дальше, к подбородку и шее, смешиваясь затем с общей рыжей массой, вязкой и липкой, в которой всё его тело пребывало, как в коконе. Он мог различить силуэты справа и слева от себя, но смутно, и они его мало интересовали, потому что никак не могли защитить от полыхающего внизу пламени, поддерживающем постоянную температуру жижи, ставшей теперь его вечной средой обитания. И еще его сводила с ума одинокая фигура обнаженной Люцеры, которую он видел всегда, даже когда пот заливал глаза: она возвышалась над ними всеми, монотонно произнося восхваления Хозяину, ни на секунду не прерываясь. В отдельные моменты её облик принимал очертания Вероники, или Светы, или Натальи Викторовны, но суть оставалась неизменной – он знал, что его изображение, отосланное когда-то давным-давно в преисподнюю, теперь нашло его собственную плоть; и то, что осталось в другом мире, было лишь изображением, а его же сущностное Я томилось в вечном огне, восхваляя искусителя. И не было для него ни времени, ни пространства, а лишь только миг, который длился бесконечно.

Глеб с трудом разлепил глаза. За последние три месяца его сон ни разу не поменял ни форму, ни содержание. Огромное количество алкоголя, которое он вливал в себя практически ежедневно в надежде задавить проклятое видение, никак не спасало его от Люцеры, холодной и надменной. Иногда ему казалось, что он больше не проснётся и останется в своём сне, и каждый раз, приходя в себя в предутренние часы, вновь и вновь ощущал мерзкую сухость во рту и одуряющую тяжесть в голове, пульсирующую вместе с учащенным сердцебиением. Приподнимаясь, чтобы протянуть дрожащую руку за бокалом шампанского, дежурившего на тумбочке в изголовье среди вороха галстуков, счетов, носков и маек, он зачастую соскальзывал с черных атласных простыней на пол; его мутило и выворачивало наружу, но рвоты не было, как и не было облегчения, которое она могла принести. Тогда он, пошатываясь, вставал на колени, держась рукой за край массивной кровати, приподнимался на ноги и брёл в темноте к ванной комнате, чтобы поплескать в лицо живительной холодной влагой и снова увидеть в зеркале осунувшееся и почерневшее изображение Глеба Бесчастного.

Вероники теперь не было рядом. В его кровати менялись черные, белые, желтые, мулатки, но не было русских. После своего приезда в Америку два месяца назад он радовался, как ребенок, что наконец-то сбылась мечта идиота, только не в Рио-де-Жанейро, а в Лос-Анджелесе, с шикарной длинноногой блондинкой и кучей кредиток. Но это не принесло ни гражданства, ни даже вида на жительство, и ему приходилось постоянно изворачиваться и платить баснословные гонорары местным адвокатам, чтобы иммиграционные власти не выставили его за пределы страны. Провайдер помогал, чем мог. Ника же оказалась девочкой не промах: уже через две недели она тихо-мирно, пока он валялся в забытьи в их шикарных апартаментах, упорхнула с каким-то денежным хлыщем в Лас-Вегас, где той же ночью обвенчалась, обеспечив себе грин-кард и легальное проживание на территории Штатов, прислав ему сентиментально-циничную открытку.

Пожалуй, ему не хватало её. Он легко бы мог вернуть Нику, разорив при этом мистера Бауэра в пух и прах, и ей бы не оставалось иного пути, как обратно в его постель, но в своём отношении к ней Глеб чувствовал ту же упёртость, что и когда-то в России: она должна была сделать это сама, как сделала это уже однажды.