Остальные, увидав, что произошло, ступили назад, за костер. А те, кто был еще дальше, начали едва заметно продвигаться к ближайшим зарослям, явно помышляя о бегстве.

– Кто вожак? – Корт повторно задал вопрос, и голос его прозвучал низко и хрипло – он был недоволен тем, что враги медлят с ответом.

Вожак, наконец, объявился. Вперед вышел, держа руку на крестовине широкого изогнутого меча, воин в кожаном чепце и в длинной куртке, украшенной множеством круглых медных блях. Его лицо было черным, как уголь, и круглым, как сковорода. Большие глаза сияли белками, ноздри широкого носа раздувались – пафариец знакомился с запахом Корта.

– Я их вожак, – он блеснул зубами и тряхнул головой – от этого застучали друг о дружку мелкие костяные и каменные обереги на его шлеме. – Я – Дакус! Давай говорить.

Шип кивнул и ступил ближе. Пафариец – было видно – слегка дернулся, напрягся, но не отступил ни на шаг, только выше вздернул голову.

– Я – Кортерис, – начал молодой человек. – Земля, на которую вы пришли, моя родина. Я требую: уходите отсюда.

Дакус вновь блеснул зубами, ухмыльнувшись, а Корт продолжал:

– Я знаю: вы из Пафарии. Вы должны вернуться на свои земли и больше не являться сюда врагами. Для торговли – добро пожаловать. Для войны – нет. Уходите и скажите всем остальным, чтоб уходили.

– А если не уйдем? – осведомился Дакус.

– Смерть вам, – просто, очень просто ответил Корт, глядя прямо в глаза пафарийца.

Тот огромным кулаком ударил себя в грудь и выкрикнул:

– Нас много!

– Нас тоже, – молвил Шип, не повышая голоса.

– Будет битва – и мы победим! – Дакус ударил себя в грудь уже двумя кулаками.

– Будет битва, – согласился Корт. – И вы все умрете. Так, как умерли они, – он указал на неподвижные тела двух воинов, что попытались напасть на него. – От моего оружия вам нет спасенья.

На этот раз Дакус ничего не ответил и никуда себя бить не стал. И Корт увидел, что пафариец смятен.

– Уходите, – повторил молодой человек таким тоном, словно уговаривал друга. – Возвращайтесь в свои дома, к женам и детям. Не делайте их вдовами и сиротами.

– Зачем ты нам это говоришь? – нахмурился Дакус.

– Я не хочу, чтоб на моей земле опять умирали люди. Не хочу битвы.

Пафариец поджал губы, свел густые и широкие брови еще теснее друг с другом – задумался. Его товарищи, затаив дыхание, ждали ответа своего вожака.

– Хорошо, – через минуту сказал Дакус. – Мы уйдем. И твои слова я передам нашим князьям. Но уже они будут решать, что нам делать.

– Передай так, чтоб они захотели уйти, – улыбнулся Корт, но не самой своей дружелюбной улыбкой: он оскалился и вновь протянул руки к пафарийцам – те шарахнулись еще дальше в заросли, и Дакус – вместе с ними. – Расскажи им о колдуне, который убивает голыми руками…

Шел снег. Тихо, мягко сыпались мелкие снежинки с ночного неба на темную землю, превращая ее в белые дали.

Аврора сидела на большой подушке из сена и мешковины под навесом шатра, прислонившись к шесту, и заворожено смотрела, как кружит, мечется белая крупа над разложенным неподалеку костром. Было уютно и все вокруг почему-то напоминало детство. Может потому, что близился праздник Белой ночи? Самой длинной ночи в году. Такой длинной, но странно светлой. От снега, что белил землю, от огромной луны, что именно в это время – время перехода от осени к зиме – становилась почти в два раза больше дневного светила и с его уходом на запад заливала мир таинственным голубым светом, из-за которого все казалось сказочным.

Аврора вздрогнула, уронила с плеч теплый плащ – кто-то тронул ее за локоть. Обернулась и разочарованно вздохнула, увидев Меку – служанка принесла ей коричный крендель и кружку с горячим земляничным чаем. Он пах летом и медом.

Аврора кивком поблагодарила Меку за заботу и опять вздохнула. Девушка очень жалела, что рядом нет Корта. Было бы здорово, чтоб не меховой плащ грел ее сейчас, а его объятия. И чтоб он опять рассказывал всякое занимательное про звезды…

Императрица отхлебнула чаю и невольно улыбнулась – вкус и аромат нагнали еще больше воспоминаний о детстве. Такой чай делала ее матушка и сама приносила вечерами крошке-дочке в постель. Протягивала чашку, маленькую, белую, с изящной золоченой ручкой и с алой ягодкой на боку, и приговаривала ласковым бархатным голосом: «пей-пей, не болей». Как по-доброму мерцали ее большие глаза, какими чудесными казались шелковистые волосы, убранные в корону из кос, как сияло лицо, как ласково усыпляли, касаясь лба и щек, мягкие белые руки. И Аврора пила самый прекрасный чай из самой прекрасной в мире чашки и не болела…

Чей-то тихий вздох заставил вновь обернуться, и на этот раз сердце девушки радостно забилось, а от сонливости и вялости не осталось и следа.

– Корт! – она подпрыгнула на своей подушке, чтоб оказаться рядом с ним.

– Я, – кивнул молодой человек.

– Чаю. Хочешь чаю?

– Хочу. Очень, – кивнул Шип и улыбнулся: Аврора ведь так славно разрумянилась, так блестели ее глаза. – И съесть бы чего.

– Ужин! Да! Я прикажу, чтоб принесли что-нибудь. И пошли в палатку. Ты выглядишь очень не очень, – заметила императрица, перекидывая свою чашку в руки Меки и утягивая Корта в шатер. – Пошли, пошли. Ты грязный и оборванный. Я за тобой поухаживаю. Это ведь можно?

– Можно, – улыбка молодого человека стала еще шире, и сопротивляться инициативам девушки он не пытался – он, в самом деле, очень устал.

Аврора дала знак служанкам, чтоб позвали Люта и вместе готовили для первого рыцаря горячую воду, чистое белье и одежду. И, конечно, что-нибудь вкусное и сытное на ужин.

В шатре оказалось тепло, словно в хорошо протопленной комнате. Это служанки постарались: зная, что госпожа терпеть не может зябнуть, они установили сразу три большие жаровни, натаскали туда углей и не забывали поддерживать их именно в том состоянии, чтоб грели так, как надо. К тому же и шатер у императрицы был особый – двойной, из коровьих шкур: внутренний – похожий на огромный мешок, формой напоминавший бурдюк для воды, с отверстием, которому полагалось смотреть в небо, а внешний – конусообразной палаткой натягивался поверх внутреннего. Вход у обоих был сбоку и при установке совмещался. Нигде не поддувало и не свистало. Дно внутреннего шатра, сработанное из толстой и прочной кожи, прижималось к земле коробами с одеждой, жаровнями и прочим скарбом.

– Давай, разоблачайся, – сказала Аврора Корту, и шустро взялась расстегивать его перевязь с мальками. – И рассказывай, где это ты так долго гулял.

– Гулял, – покачал головой Шип и, отведя от своей груди руки девушки, занялся расстегиванием сам. – Я нашел пафарийцев. Я говорил с ними. Я приказал им убираться с наших земель. Надеюсь, они меня послушают.

Девушка удивилась:

– Это ты вроде как на переговоры ходил?

– Точно. Я показал им, что умею убивать без оружия. Их это впечатлило. Даже напугало, – рассказывал Корт, бережно укладывая перевязь с ножами и рубцы на один из сундуков Авроры. – Знаешь, пафарийцы очень суеверные – и их легко напугать. Они думают, что я – колдун и воюю на твоей стороне.

– Ха-ха! – императрица искренне обрадовалась таким новостям. – Ты большой хитрец!

– Если моя хитрость сработает, как надо, может, и воевать не придется…

– Как так? – из голоса Авроры тут же пропала радость.

– Ты недовольна? – Корт спросил и приподнял одну бровь.

– А как же армия? Зачем я ее собирала? – растерялась девушка.

– Не это важно, – ответил Шип. – Куда важнее постараться решить вопрос бескровно.

– Но доспехи? Мой шлем, меч…

– Ничто! Пустота! По сравнению с жизнями тысяч людей! – почти выкрикнул Корт, всерьез рассердившись на Аврору. – Ты что же? Так сильно хочешь бросить своих воинов в бой? Чтоб они убивали и погибали сами?

– Но они воины! Они именно для этого, – девушка тоже повысила голос.