Исключение составлял барак № 20. Находившийся в юго-восточном углу лагеря и, стало быть, с двух сторон огороженный стеной с колючей проволокой и вдобавок со сторожевой вышкой, он через некоторое время был обнесен стеной и с двух других сторон; она отгораживала двадцатый барак не только от соседнего барака, но и от всего лагеря. В стене возле барака № 19 имелась железная дверь, всегда запертая, доступ туда разрешался только эсэсовцам. Пищу для барака № 20 приносили заключенные, но оставляли ее у двери, вносили же ее туда эсэсовцы. Узников этого барака видели только мертвыми. Каждое утро похоронная команда отвозила в крематорий изрядное количество трупов, которые ночью сваливали у железной двери. Выяснить удалось только одно. Все узники этого барака были либо офицерами, либо комиссарами Красной Армии. Полнейшая изоляция барака ничего доброго его обитателям не предвещала — с первых же дней было ясно, что никто не уйдет оттуда живым, коллективный смертный приговор приводился в исполнение с помощью тифа и голода. Каждый узник получал один литр баланды в день, но ни куска хлеба.

Через две-три недели после рождества партийный актив барака решил готовить побег, собравшимся был изложен заранее продуманный план. Во время этого совещания, когда умирающие чуть приподнимали руку, желая показать, что и они в нем участвуют, было торопливо принято несколько решений. Лейтенант Карганов, инженер-судостроитель из Николаева, попавший в немецкий плен на Кубани, сказал, собравшись с последними силами:

— По-моему, возглавить эту акцию должен товарищ Петров. — Он сделал маленькую паузу, и молчание было знаком всеобщего согласия. Карганов продолжал: — Однако каждому должно быть ясно, что побег имеет смысл лишь в том случае, если хотя бы несколько человек сумеют уйти невредимыми. Иными словами, я хочу сказать, что те, кто рискнет бежать, должны подкрепить свои силы, насколько это возможно в наших обстоятельствах. А это значит, что не все мы можем принять участие в побеге. — Он замолчал.

— Разумеется, — сказал только что упомянутый майор Петров, руководитель партийного актива, а в прошлом колхозный агроном из-под Тулы, — некоторые из нас должны будут прикрывать побег. Я все обдумал и сейчас внесу свои предложения.

Карганов еще раз взял слово.

— Я считаю необходимым обсудить кандидатуры тех, кто рискнет бежать, — считаясь, конечно, с их желаниями. Остальным же, учитывая то, что готовящимся к побегу нужно хоть немного подкрепить силы, следовало бы отказаться в их пользу от половины своей порции, то есть довольствоваться полулитром супа. Я, — торопливо добавил он, — первым заявляю о своей готовности. Так что не пытайтесь, товарищ майор, внушать мне, будто я смогу пробежать больше пяти минут. И прошу поскорее проголосовать за или против.

— Хорошо, — немного погодя сказал Петров. — Пусть каждый, кто согласен отдавать ежедневно товарищам, готовящимся в побег, пол-литра супа, поднимет руку. — Он стал ходить между двухэтажными нарами, считая голоса, и хотя здесь на каждом мешке с соломой лежало по четыре человека, он увидел, что лишь двое не подняли руку; возможно, они умерли только что или несколько минут назад. Петров попытался закрыть им глаза.

Петров с самого начала решил, что главная его задача состоит в том, чтобы не дать землякам почувствовать себя отрезанными от всего мира. Если бы все повиновались воле комендатуры, то заключенные барака № 20 не знали бы даже, какое сегодня число. Они не видели никого, кроме своих надзирателей, время от времени заходивших в барак, да еще караульного на вышке, когда тому вдруг припадала охота выпустить по крыше барака половину обоймы. В других, так называемых «свободных» бараках тоже мало что знали, хотя по обрывкам разговоров внешней охраны или же из незаметно сунутой кому-то в руки газеты все-таки можно было составить себе представление о том, как протекают события. Так или иначе, но партийный актив барака № 20 сумел широко распространить сообщение о том, что Красная Армия перешла Вислу и сражается уже на немецкой земле, равно как и вести о продвижении словенских партизан по горным тропам Каринтии.

Умирающие, которые съедали теперь лишь половину своей прежней порции, хотя кишки их и сводила голодная судорога, стали вдруг цепляться за свою агонию, словно зная, что смысл их существования теперь сводится к тому, чтобы ежедневно получать этот суп, который после их смерти приносить перестанут.

Прошел месяц после собрания в бараке. Вечером, за несколько часов до задуманного побега, Петров подошел к Курганову. Взгляд каждого, кто смотрел на него, застревал в сети синеватых прожилок, покрывавших его мертвенно-бледное лицо.

— Пора нам прощаться, Василий Николаевич, — сказал Петров, склоняясь над лейтенантом; тот, лежа на спине, устремил на него глубокие темные глаза.

— И, надо думать, навсегда, Григорий Григорьевич, — с улыбкой отвечал Карганов. — Впрочем, это не беда. Главное, чтобы вы все остались целы. Вспомните обо мне во время победного парада на Красной площади.

— Я буду помнить о вас, — тихо проговорил Петров, губы его почти касались уха лейтенанта. — Кто бы из нас ни уцелел, тот расскажет, что́ вы и другие сделали для нас.

— Не больше того, — отвечал Карганов, — что вы в свое время сделали для нас. Мы, больные, всегда получали что-то от здоровых. Дайте знать моей жене, если попадете в Москву. Она с начала войны работает там в одном институте. Запишите себе ее адрес.

Петров быстро записал адрес в потрепанную книжечку, которую сумел уберечь от всех обысков, и опять повернулся к лейтенанту.

— Знаете, товарищ Карганов, — с трудом произнес он, не отрывая взгляда от острых, покрытых синеватыми тенями ключиц Карганова, что виднелись из расстегнутого ворота рубашки, — я всегда удивлялся, что вы не член партии.

— Я и сам удивлялся, — слегка улыбнувшись, отвечал Карганов. — Так вышло. Я, что называется, беспартийный коммунист. — Расширенными глазами он заглянул в глаза Петрова. — Я все собирался подать заявление. Теперь бы я уже не стал это откладывать.

— Не беспокойтесь, Василий Николаевич, — сказал Петров, — не знаю, конечно, выйдет ли что-нибудь из этого, но почему бы, собственно, и нет? Я подам за вас заявление, если выберусь, обязательно подам.

— Может быть, и в самом деле выйдет задним числом, — прошептал Карганов.

Петров положил руку ему на плечо.

— Позвольте мне обнять вас.

— Я бы сам вас об этом попросил. Но это было бы нехорошо с моей стороны. У меня вот уже три дня дизентерия.

Петров вдруг перестал его видеть, текучий горький туман застлал ему глаза. Майор так крепко обнял уже почти невесомое тело, что на мгновение ему почудилось, будто он уплывает куда-то, держа в объятиях Карганова.

Сразу же после часа ночи около двухсот человек, готовившихся к побегу, выстроились у дверей барака. В нетопленом помещении стоял лютый холод. Те больные, что еще в состоянии были сползти со своих нар, босиком потащились за товарищами. Они собрали все деревянные башмаки и сложили их в кучу у самого выхода.

— Все готово? — спросил Петров вполголоса. В тишине было слышно, как часовой на вышке насвистывает какую-то модную песенку. — Всего вам хорошего, товарищи, — сказал Петров в темноту. Он распахнул дверь, и в неверном свете зимней ночи обрисовалась его высокая тощая фигура, на которой болталась изодранная шинель.

Часовой услыхал шаги множества людей, и, прежде чем он успел прийти в себя от удивления, ему в лицо и в грудь полетели деревянные башмаки. Прожектор, который он хотел включить, вышел из строя. Сквозь кровь, заливавшую ему глаза, он различил силуэты людей; карабкаясь на плечи один к другому, они устроили у стены так называемую пирамиду и набрасывали на колючую проволоку одеяла. Он схватился за свой шмайсер и, уворачиваясь от летевших в него деревянных снарядов, стрелял по людям у стены, по теням, бежавшим через поле, по стенам барака. Из темноты до него доносилось многоголосое хрипение. Вскоре стрельбу открыли и другие вышки.