Веркор осуществлял свое литературное Сопротивление осторожно и дисциплинированно. Не принадлежа ни к какой партии или другой организации, он строжайшим образом соблюдал все правила подпольной борьбы. Только те немногие, коим это было необходимо, знали, что он является руководителем «Полночного издательства», в котором, несмотря на примитивное оборудование и крайне опасные условия работы, до победы над гитлеровскими фашистами вышло на редкость много значительных произведений. Пожилой человек, владелец крохотной типографии, расположенной напротив большого немецкого военного госпиталя, набирал и печатал рукопись в девяносто шесть страниц — на хорошей бумаге, благородными литерами — в течение трех месяцев: именно такого срока требовало соблюдение всех предосторожностей. Отпечатанные листы перевозились на велосипеде через весь Париж, и две сотрудницы Веркора их брошюровали. Даже тот, кто печатал, постоянно рискуя своей жизнью, не знал имени ни Жана Брюлера, ни Веркора. Ему был известен лишь посредник. Поль Элюар, с которым Веркор долгое время сотрудничал, узнал его имя только после Освобождения. Иначе было с Арагоном, который хотя и не знал его как Веркора, но знал Жана Брюлера — уже при первой встрече в условиях подполья Арагон благодаря своей поразительной памяти (они встречались однажды несколько лет тому назад) назвал графика его настоящим именем.
Кто был этот Веркор, автор «Молчания моря», знал тогда лишь один ближайший его сподвижник, Пьер де Лескюр; кроме него, ни одна живая душа, даже жена и члены семьи Веркора. Писательская слава, пришедшая к нему уже в годы подполья, тот факт, что его новелла сразу же была переведена на несколько языков и люди утверждали, нередко в его присутствии, что за этим nom de guerre[43] скрывается известный писатель, — все это ни разу не заставило его заколебаться и, хотя бы однажды, отказаться от своей поразительной дисциплинированности. Тщеславие, или хотя бы понятное чувство удовлетворения тем, что тебя признали, не могло на него повлиять и не изменило его поведения. Когда однажды приятельница в лицо сказала ему, что он и есть Веркор, она-де обнаружила в книге орфографическую ошибку, которая характерна лишь для него, он постарался ловко рассеять ее подозрения, признав с сокрушенной миной, что ошибка и в самом деле исходит от него, — он изменил написание автора перед отдачей в печать, потому что считал свою версию единственно правильной.
В манифесте «Полночного издательства», который печатался в каждой выходящей в нем книге, говорилось:
«В известную пору истории Франции некоторые префекты «отменяли» тех писателей, которые отказывались петь хвалу их повелителю. О писателях иного рода один повелитель сказал так: «Я открыл им мою приемную, и они ринулись в нее толпой».
Еще остались во Франции писатели, которые не сидят в приемных и не повинуются приказам. Они глубоко ощущают, что мысль должна иметь возможность себя выразить, чтобы воздействовать при этом на другие мысли, и прежде всего по той причине, что дух умирает, когда он не имеет возможности себя воплотить…»
1969
Перевод Е. Маркович.
В последний час{111}
«В последний час» — так называется (по заголовку одной из статей Оскара Кокошки) небольшая книга, вышедшая недавно в дрезденском издательстве «Ферлаг дер кунст». Это второй том издаваемой Дитером Шмидтом антологии статей и писем немецких художников XX века, охватывающий период 1933—1945 годов. Насколько мне известно, впервые перед читателями ГДР здесь раскрывается в документах одна из самых горьких, самых постыдных и самых героических страниц истории немецкого искусства. До сих пор этот период был известен у нас лишь в самых общих чертах. Ибо как бы последовательно мы ни старались разъяснить современникам суть фашизма во всех областях жизни, здесь, в области изобразительного искусства, многое для широких кругов оставалось неизвестным; а кое-что, уже известное, было снова забыто.
30 января 1933 года. Гитлер пришел к власти. Среди первых деятелей искусства, на которых он ополчился, был ряд членов тогдашней Прусской академии искусств. Три дня на рекламных тумбах Берлина висел плакат, призывавший к объединению усилий СДПГ и КПГ в борьбе против фашизма; среди подписавших этот призыв были Генрих Манн и Кете Кольвиц. Их принудили выйти из Академии. Но для вышвырнутых за порог явно хотели оставить лазейку, ибо в одном из писем, адресованных Кете Кольвиц, говорится, что она не должна разочаровывать рабочих, которые в нее верят. И вот слово берет сама Кете Кольвиц:
«Я хочу — и я должна — остаться среди пострадавших. Материальный ущерб, о котором ты говоришь, — лишь естественное следствие. Тысячи людей находятся в таком же положении. Тут не на что жаловаться».
Это только начало. Составляется целый список выдающихся немецких художников, скульпторов и архитекторов — будь то евреи или политически неблагонадежные элементы, будь то художники, чье творчество противоречит фашистским предписаниям, то есть, другими словами, является искусством. Тогдашний президент Академии, композитор Макс фон Шиллинг{112}, соглашается — не без робко выраженных признаков нечистой совести — на роль подручного нацистов; но взятые им при вышибании высокоодаренных художников темпы кое-кого уже не удовлетворяют. Так появляется на свет переписка двух нацистских академиков, чьих имен нынче никто не помнит, — письма, в которых, к примеру, говорится следующее:
«Уже на протяжении нескольких лет известная Вам группа в отделении изобразительного искусства пытается преградить путь тлетворному влиянию замаскированного еврейства в Академии; повсюду в Германии в этом отношении принимаются правильные меры — так почему же нам этого не дозволяется?»
Такие вещи нужно цитировать, чтобы люди отчетливо представляли себе всю гнусность той эпохи.
К 1938 году из Академии один за другим были вышвырнуты художники Макс Либерманн, Отто Дикс, Карл Шмидт-Ротлуф, Эрнст Людвиг Кирхнер, Э. Р. Вайс, Макс Пехштейн, Карл Хофер, Оскар Кокошка, скульпторы Рене Зинтенис, Эрнст Барлах, Людвиг Гис, Рудольф Беллинг, архитекторы Мартин Вагнер, Альфред Бреслауэр, Эрих Мендельсон, Бруно Таут, Мис ван дер Роэ, Бруно Пауль. Это сопровождалось клеветой и оскорблениями, на которые они не могли публично ответить; это означало прежде всего лишение возможности работать и выставляться. Надо сказать, с членами Академии управляться было несколько труднее, чем с остальными; от них предпочитали по возможности добиваться добровольного ухода. Многие отвечали на это отважным презрением. Художник Кристиан Рольфс писал:
«Я никогда не искал почестей, никогда не придавал им значения, я как художник семьдесят лет шел своим собственным путем и работал, не задаваясь вопросом, сколько пожну при этом хвалы или хулы. Одобрение или осуждение, признание или непризнание не делают мои произведения ни лучше, ни хуже; суд над ними я предоставляю будущему. Если вам не нравится мое творчество, вы вольны вычеркнуть меня из списка академиков. Но сам я не стану делать ничего такого, что могло бы быть истолковано как признание собственной недостойности».
Эрнст Людвиг Кирхнер, один из участников группы «Мост», художник европейского ранга, чьим уделом при жизни было прозябание и чьи картины сейчас пользуются все бо́льшим спросом, написал в одном из писем 1938 года, незадолго до самоубийства:
«Я потрясен до глубины души тем, что происходит в Германии, и все же я горжусь, что коричневые иконоборцы уничтожают и мои произведения. Для меня было бы позором, если б они меня пощадили».
С другой стороны, были и ужасные, отвратительные, трагикомические случаи — например, судьба крупного немецкого художника Эмиля Нольде, который уже в 1920 году вступил в нацистскую партию, был исключен из Академии, написал донос на своего коллегу Макса Пехштейна как на еврея, обратился с посланием к Геббельсу, в котором расписывал свои заслуги перед фашизмом, и все же как художник отказался подчиниться антихудожественным требованиям нацистов, даже когда в 1941 году ему запретили рисовать.