Мои слова ее удивили. Они поразили даже меня. Но это не делает их менее

реальной, честной и чувственной вещью, которую я когда-либо произносил.

Ее рот искривляется в этой кокетливой манере, изображая букву О, брови сходятся

вместе, а глаза светятся, будто она влюблена. В этот момент я мужчина, полный надежды

и перспектив; она одарила меня таким взглядом, каким смотрят на человека, которым я

стану, кем-то, кем она сможет гордиться. Кем-то лучшим.

Но момент испорчен, когда ее лицо кривится, выражая печаль и страдание. Это не

то выражение, которое я хочу видеть. Это не ее рука, не ее сердце. Это лишь ее разум, желающий оттолкнуть меня.

— О, Матео, — затаив дыхание, отвечает она. — Нет.

И в эту секунду я действительно чувствую себя потерявшим все. Я отвергнут. Она

не будет моей женой, матерью моих детей или кем угодно, о ком мог мечтать такой дурак, как я.

У меня ничего нет.

Внезапно я ахнул, осознав, что могу дышать.

— Нет? — повторяю я, просто, чтобы убедиться, что не ослышался.

Она кивает, и слезы начинают течь по ее щекам.

— Я не могу. Не так, не таким способом.

— Каким таким способом? — спрашиваю я страдальческим голосом. Моя рука

лежит на сердце, потому что я боюсь, что оно может остановиться.

Может, я приму это.

— Таким способом! — она плачет, убрав свои руки и в секунду изменившись. —

Ты просишь меня об этом только ради того, чтобы я осталась.

Сейчас моя очередь быть шокированным.

— Что? Погоди минутку. Вера, это не касается того, что здесь происходит.

— Именно так!

Я взял её за плечи и удержал, желая обладать силой буквально впихнуть в неё

немного понимания.

— Нет. Нет. Я хотел попросить тебя уже долгое время. Это абсолютно не касается

попытки удержать тебя в стране.

— Я все ещё должна уехать, — слабо произносит она.

— Ты меня слышишь? — повторяю на этот раз громче, потому что у меня такое

ощущение, будто я раскалываюсь на части, и никто никогда меня уже не услышит. — Я

всегда хотел жениться на тебе. Я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей.

— Мы никогда даже не обсуждали детей! — кричит она встревоженно. — Ты даже

не знаешь, хочу ли я их.

Это правда, но я не испытываю чувства вины по этому поводу.

— Я знаю и представлял себе, что мы обсудим это в процессе. Ты же хочешь

детей?

Она беспомощно пожимает плечами.

— Я не знаю. Возможно. Я в самом деле не думала об этом. Я так была занята

попыткой остаться здесь каждый гребаный день.

И меня снова ударило понимание нашей разницы в возрасте. Это должно было

быть тем, о чем мне стоило думать чаще, несмотря на наши обстоятельства. Она слишком

молода, чтобы постоянно держать это в своих мыслях. Меня бы ничего не удивило, но в

то же время я равносильно желал оба варианта.

Я осмотрелся, повернувшись к улице, где музыкант все ещё играл свою грустную

мелодию. Кажется, она могла бы быть обо мне — мужчине, у которого есть все и ничего

одновременно.

Я ощущаю её руку на своём плече, прикосновение легкое и неуверенное.

— Послушай, Матео, — тихо говорит она, — это просто чересчур. Я не могу

согласиться на это, справиться с этим. Не сейчас. В любое другое время, другим

способом, возможно, я скажу «да».

— Возможно, — бубню, не оборачиваясь.

— У тебя хотя бы есть кольцо?

Я вздыхаю.

— Нет, — резко отвечаю, будучи расстроенным. — Лючия хотела пойти со мной

выбрать его, когда придет время.

Наступает тишина.

— Оу. Ты говорил об этом с Лючией?

Я кивнул.

— Да.

Она притихла и убрала свою руку. Я продолжаю смотреть на море, размышляя

насколько холодная вода и насколько она могла бы меня шокировать, если бы я прыгнул в

нее. Только тело может принять столько шока. Интересно, как много выдержать могу я?

— Мне жаль, — произносит Вера. — Я просто... это неправильно. Это не

ощущается правильным. Я могу действовать только по велению своих чувств.

— Если не уедешь, — уточняю, — ты скажешь мне «да»?

Она медлит, а затем отвечает:

— Я не знаю.

— Знаешь, отталкивая меня таким образом, ты не облегчаешь задачу. Мне все

равно будет больно от твоего отъезда.

— Я знаю.

Я медленно поворачиваюсь и смотрю на нее. Я просто не могу принять это.

— Почему бы тебе не выйти за меня? Что случилось с нашим «долго и счастливо»?

Она смотрит на меня словно сломленная женщина.

— Я никогда не говорила об этом как о свершившемся факте.

— Но ты разве не хотела бы этого?

Она смотрит на свои красные ногти, выглядывающие из сандалий.

— Я просто хочу тебя, Матео.

Ощущение такое, что она ворвалась в мою грудь и выжимает из меня все до

последней капли.

— А я хочу тебя.

Она зажмуривает глаза, будто от боли.

— И у нас все еще выбор невелик. Что бы ты не подразумевал под тем, когда

просишь меня выйти замуж или делаешь для того, чтобы я осталась, это все не имеет

значения. Я всегда буду задумываться над тем, реально это все было или – нет. И брак –

ты первый, кто должен понимать, – это огромный-огромный шаг. Да, я думаю, что

молода. Да, я не знаю, хочу ли сейчас детей или нет. Думаю, хочу. Откидывая все в

сторону, это не то, чего я боюсь, потому что это правильная мотивация. А прямо сейчас

меня пугает причина, по которой ты просишь меня выйти за тебя замуж. Ты, возможно, даже обманываешь себя. Так что я не могу сказать «да», даже если я очень об этом

мечтала – стать миссис Матео Казаллес. Мне всегда казалось, что это очень красиво

звучит, почти так же прекрасно, как просыпаться рядом с тобой каждое утро весь остаток

жизни. Но у жизни свои планы на нас. И всегда были.

— Ты разрушаешь меня, — говорю я дрожащим шепотом.

По ее щеке скатывается слеза, и она не утруждается тем, чтобы вытереть.

— Я уже разрушена.

Я беру ее за руку и тяну ближе к себе. Я стираю ее слезу большим пальцем, так

нежно, чтобы не разрушить еще больше.

— Я не позволю этому стать нашим концом.

Она пытается улыбнуться.

— Я верю тебе.

— Правда? — спрашиваю я, нежно целуя ее в щеку. — Ты действительно веришь, что я говорю тебе правду? Ты действительно веришь, что я буду бороться за тебя?

Ее взгляд скользит в сторону, но она не найдет ответов нигде. Они все в моих

глазах; все они там, если она захочет получить их.

— Становится поздно, — вместо ответа произносит Вера, потирая руки ладонями, будто ей холодно. — Нам разве не нужно возвращаться в Сан-Себастьян?

Солнце скроется за горизонтом не ранее, чем через час. Чего она действительно

пытается избежать, так это нашего разговора. Мне стоило бы хотеть того же самого –

избежать разговора об отвергнутом предложении. Но не этого я хочу. Я хочу остаться и

поговорить. Я хочу увидеть в ней тот огонь, побуждающий бежать напролом прямо в

гущу битвы. Выглядит так, будто необходимость возвращения домой уже изменила ее, сломила ее волю и она сдалась, чтобы стать той, кем должна быть.

Я не могу позволить этому случиться и не позволю. Но как бы много я не

чувствовал и не думал об этом, то ничего не могу сделать. Я лишь могу быть там для нее, независимо от того, как бы сильно не разбивалось мое сердце, каким слабым и уязвимым

становилось бы мое самолюбие.

Я взял ее за руку и сказал:

— Хорошо. Мы можем возвращаться.

Но мы не можем вернуться, только не туда, где мы уже однажды были, где

однажды были свободными.

Вернувшись в Мадрид в воскресенье, после полудня, мы оба удивились, ощутив

разницу. Температура в городе, кажется, снизилась на десять градусов. Снижение

ощущалось и между нами.

Вера определённо пытается оттолкнуть меня от себя, я же, напротив, стараюсь

притянуть её ближе, – и в итоге мы ни к чему не приходим. Она разговаривает со своей

мамой, братом и даже с отцом. Ее мать сказала, когда Вера собралась переехать в

Испанию, что ей не будут рады дома по возвращении. Вера волновалась, что ей некуда

пойти.

Как будто что-то может быть ещё тяжелее для неё.

Слава Богу, у неё есть хороший брат, уговоривший её маму позволить Вере

остаться, хотя бы ненадолго. Теперь Вера металась между началом жизни в Ванкувере

или переездом в провинцию Альберта к своему отцу и приемной матери. А я мечусь

между тем, чтобы позволить ей уехать и бороться за то, чтобы она осталась.

Бороться бесполезно, но я попробую.

Она уезжает через два дня и Педро был так любезен, что освободил меня от работы

на это время, чтобы я мог провести его с Верой. Нужно отдать ему должное, он не

выглядит самодовольным в связи с её отъездом. К слову, все в Атлетико сочувствуют мне.

Не уверен, нравится ли мне это. Иногда я думаю, что я бы предпочёл, чтобы они снова

относились ко мне с презрением. Каким-то образом это было более приемлемым и легче

переносилось.

За одну ночь до ее отъезда я обнаружил Веру, сидящей на балконе, пьющей вино и

углубленной в свои мысли. В меня ударяет понимание величайшей потери в моей жизни, как будто я могу потерять движущую силу внутри себя, поддерживающую во мне жизнь.

Дышать практически невозможно, и я знаю, что, уезжая, она заберет с собой воздух, солнце и звезды.

Она уезжает. Она уходит. Оставляет меня.

Боль обессиливает.

Прислонившись к стеклянной двери, я наблюдаю за ней. Она знает, что я здесь, но

не оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Так что я смотрю на нее, впитываю ее, это

воспоминание о ней. Теперь я боюсь, что это будет единственной вещью, которую

запомню: ее одинокий облик, застывшие в отчаянии черты лица, окружившая ее ночь, символизирующая наше одиночество.

Каким-то образом я нахожу в себе силы прочистить горло, обрести голос и

спросить:

— Я думал, ты пошла на прощальный ужин с Клаудией.

Она выждала мгновение, прежде чем повернуться ко мне.

— Я бы предпочла провести свою последнюю ночь с тобой. Мою последнюю

ночь...

Ее голос ломается на последнем слове. Она была такой сильной или, может, просто

онемевшей за последние несколько дней, так что нотки поражения в ее голосе

практически ставят меня на колени.

Я подавляю все. Слова, слезы, желания. Я подавляю в себе все, кроме любви.

Я пересекаю балкон в два шага. Я падаю на колени рядом с ней, обнимаю ее за