конфликта с оговоркой не печатать ни моих фотографий, ни статей обо мне.

Но вред уже нанесен. Я здесь, а она — там, и мы оба страдаем. Я могу прочитать

это в каждом ее слове, услышать в ее голосе, увидеть это по мрачному выражению ее

лица. Она несчастна и борется с этим каждый день, как и я. Но иногда Вера выглядит

более растерянной, чем я, и менее уверенной в своей возможности вернуться.

Она вернулась в дом своей матери, в свою старую комнату. Она говорит, что ее

мать не была так плоха, как того боялась Вера, но и приветливой она определенно тоже не

стала. Полагаю, какое-то время Вера дистанцировалась и была безразлична, но сейчас, возможно, после пребывания в Испании со мной, моей семьей она прочувствовала, как

ощущается тепло. Могу засвидетельствовать, что из тех раз, когда я встречался с ней, я

сделал вывод, что мама Веры холодна, как лед, и я не могу больше себе представить ее

живущей в такой атмосфере.

Джош, ее брат, был спасителем, как и раньше, но даже он больше ничего не мог

сделать. Вера говорит, что когда она с ним не разговаривает, то ничего не делает больше.

Он работает в ресторане, а у нее нет ничего, чем бы она могла занять свое время. Она

даже не уверена в том, собирается ли устроиться на работу, потому что каждый раз, когда

она пытается, появляется ощущение, будто мать ломает ее планы на будущее. Выглядит

все так, будто она хочет, чтобы Вера уехала жить в Альберту, раз уж не может устроиться

в Ванкувере.

А Вера не могла. Я благодарен ей за то, что она не пускает корни в том месте, откуда они изначально проросли. Она не хочет цепляться и за учебу в январе, потому что

думает о возможности вернуться ко мне. Каждый раз, когда с ней разговариваю, я говорю

ей, что ее будущее здесь, что раз уж мы можем пережить эти месяцы, как уже переживали

однажды, значит, сможем снова быть вместе.

Она никогда не звучит слишком убежденной. У меня такое ощущение, будто наша

связь начинает разрушаться, и я не знаю, что я могу сделать, чтобы исправить это. Я

просто пытаюсь и разговариваю с ней так часто, как могу, говорю ей о своей любви к ней

при каждой возможности, и бережно храню надежду в своем сердце.

Дни становятся холоднее. Короче. Но все еще не происходит ничего, чтобы

ускорило время и привело ее в мои руки в ближайшие дни.

***

На работе сегодня скверный день. Небо затянуто темными тучами, и они

наполняют улицы дождем. Несмотря на то, что технически все еще лето, внезапная

сырость пробирает меня до костей. Мне кажется, каждый чувствует это.

Наш основной вратарь получил травму через две недели после нашей первой

официальной игры, а у запасного какой-то конфликт с Диего. Уоррен и я наблюдаем со

стороны, откуда можно увидеть растущее напряжение среди игроков. В последнее время

для них произошло слишком много перемен – и это начинает сказываться. Они проиграли

первую игру, что, несомненно, не помогало вырулить на правильный путь, а не особо

преданные фанаты уже начали перепрыгивать на сторону победителя, как они делают

достаточно часто.

Когда я уже практически закончил возиться с бумагами одного из игроков, Уоррен

остановился возле моего стола. Я поднял на него взгляд, чтобы сказать, что увижусь с ним

завтра, но он просто завис над моим рабочим пространством.

— Нам надо выпить, — говорит он мне, скрестив руки и прислонившись к моему

столу.

— Прямо сейчас? — удивленно спрашиваю я.

Мы никогда ничего не делали вместе вне работы. Я даже никогда не видел Педро

или Антонио за пределами стадиона с момента начала моей работы. Создается

впечатление, что как только ты попадаешь в команду, их ухаживания прекращаются.

— Это был дерьмовый день, — отвечает он. — Идеальный повод выпить, как

думаешь?

Я пожал плечами, но понял, что согласен с ним, каждый день после отъезда Веры –

дерьмовый. Я хватаю свою куртку и следую за ним через двери. Сейчас четыре, немного

рановато, но также это то время дня, когда я чувствую себя легче, счастливее. Это время

скорого пробуждения Веры. Сложно мириться с разницей в часовых поясах, не имея

возможности пообщаться с ней большую часть рабочего времени.

Обычно Уоррен приезжает на работу на метро, так что мы садимся в мой

внедорожник и находим бар на полпути между нашими квартирами. Это слегка ниже по

склону и внезапно я ощущаю тяжесть тоски в своей груди, потому что такое место

наверняка понравилось бы Вере.

Я скучаю по ней так чертовски сильно, что аж больно.

Мы присаживаемся, и Уоррен начинает нас спаивать. Я удивлен, когда он

возвращается с бурбоном вместо пива.

— Тяжелый день? — интересуюсь у него.

Он только ухмыляется.

— Неее, дружище, это у тебя тяжелый день. — Он звенит своим стаканом о мой. —

Осмелюсь предположить, что несколько тяжелых недель.

Я медленно киваю, глядя на него, пока мы заливаем жидкость в свои рты. Когда он

только пригласил меня выпить, я подумал, что он хочет поговорить о своем уходе и обо

мне, занимающем его должность, но сейчас я не уверен.

— Как ты держишься? — спрашивает он.

Он любопытен, но в его голосе нет злобы, только искреннее беспокойство.

Я глубоко вдыхаю. Я ни с кем о нас с Верой не разговаривал. Если Лючия или мои

родители касались этого вопроса, я уходил. Их голоса и лица таят в себе столько

эмоциональной привязанности к ней, что это разбивает мне сердце и напоминает о моей

потере. Их утрата лишь усиливают мою собственную.

Но Уоррен является довольно беспристрастным наблюдателем. У него нет

эмоциональной привязанности ни к ней, ни ко мне. Вскоре его даже не будет поблизости.

И в связи с этим каким-то образом я чувствую правильным рассказать ему правду, хотя и

больно ее признавать.

Я смотрю вниз на свой стакан, взбалтывая янтарную жидкость.

— Я не держусь, — признаюсь ему. — И это правда.

Его взгляд выражает сочувствие, но без жалости.

— Я знаю, как это.

Я осушил остатки бурбона, обжигая горло.

— Я думал, что держусь, — продолжаю, прочистив горло. — Я так думал, потому

что раз мы уже проходили через это раньше, то я снова смогу вынести это. Но человек, которым я был тогда, кем была она... мы так сильно изменились с того времени. Мы

выросли. Друг с другом. Друг в друге, если ты понимаешь смысл. Раньше это было

непросто... но это… убивает меня.

Не то, что бы я признаюсь кому-то, не знаю, но это ощущается хорошо –

освобождение в том, чтобы произнести это вслух. Услышанное из моих собственных уст, заставляет понять, насколько это все правда, насколько сильно я страдал. Вера повсюду, в

каждом моменте дня, в каждой клеточке моего мозга, но я все еще не могу воссоздать ее

из своих воспоминаний, не могу вызвать в воображении ее вкус, запах, кожу, улыбку и

создать реальную версию ее из плоти и крови. Она – узница моих мыслей, сердца и души, но этого для меня недостаточно. Мне нужна она настоящая, я хочу ее. Сейчас. Сегодня.

Завтра.

Уоррен вздыхает, и по звуку его вздоха я знаю, что он понимает. Он вспоминает, каково это было для него, каковы ощущения, когда любовь может видоизменить всю

жизнь. Но он не может почувствовать этой боли, он не может знать каково это – потерять

Веру, потому что Веры у него никогда не было. Если бы была, тогда он бы наверняка

знал, как я держусь. С виски. С онемением. С истекающим кровью сердцем.

— Так и что ты собираешься с этим делать? — спрашивает он, пронзительно глядя

на меня.

Я пожимаю плечами.

— Ждать, полагаю. У меня нет выбора. Она может только в январе пойти учиться, если поступит.

— А если нет?

Я искоса смотрю на него.

— Она поступит. У меня есть возможности.

— У тебя есть деньги, — констатирует он сухо.

Я покачиваю рукой вверх и вниз.

— Более или менее. Деньги. Власть. Иногда эти вещи срабатывают мне на пользу.

А иногда – нет.

— Значит, раз ты так уверен в том, что она поступит в колледж в январе, тогда чего

ты ждешь?

Я хмурюсь, не совсем понимая, о чем он говорит. Он поднимает руку в знаке

бармену, чтобы тот повторил наши напитки, и я уточняю у Уоррена:

— Что ты имеешь в виду?

Его лицо принимает такое выражение, какое бывает у него, когда один из наших

игроков ставит кому-то подножку на поле.

— Я имею в виду, что, если бы я был тобой (Бог видит, это не так) и у меня были

бы такие деньги и власть, и авторитет звезды, и большие яйца, и что бы там ещё у тебя ни

было, и мог бы просто с помощью всего этого устроить свою девушку в университет, я бы

не заставлял её ждать до января. Я бы устроил её туда прямо сейчас. К примеру, на

следующей неделе, если бы я только имел такую возможность.

— Семестр уже начался, — протестую я. — Есть приказы, обязывающие являться

своевременно.

Он мимолетно закатывается глаза.

— Да. Ты так думаешь? Дай взятку, Матео. Ты в любом случае был готов это

сделать. Кому есть дело до приказов? Устрой её куда-то, как-то. Начни сначала.

И внезапно появляется луч света, но не в моей голове, а в груди и он растёт, становится ярче, теплее, освещая все вокруг.

— Ей нужно заполнить и прислать из Канады анкету. — говорю я. — Что если я...

Что если она...

Я боюсь произнести вслух вопрос: а что если она не приедет? Что если у нее

слишком много оправданий? Что если уже слишком поздно?

Бармен ставит перед нами стаканы, Уоррен берет свой и салютирует мне.

— Ты знаешь как это. Если ты хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам. У

тебя есть совсем немного времени, прежде, чем ты станешь помощником тренера, а потом

ещё немного времени прежде, чем ты станешь тренером. Это последнее свободное время, которое у тебя есть, если я правильно понимаю. Возможно, тебе стоит воспользоваться

этим.

Может, мне стоит поехать к ней, как он говорит. Возможно, стоит поехать в

Ванкувер и убедиться в том, что это происходит.

А может, мне стоит поехать и вернуть Веру домой.

Я поднимаю свой стакан и чокаюсь с Уорреном, но мои мысли уже в другом месте.

Мысленно я уже подсчитываю затраты, планирую покупку авиабилетов и думаю о том, как я собираюсь договориться с университетом и взять отгул у Педро. Я думаю о Вере и