О Китти, самое замечательное в наступлении, это надежда, что мы скоро увидим друзей. После того как ужасные немцы под страхом смерти заставляли нас скрываться, освобождение и встреча с друзьями стали основным нашим стремлением! Теперь главное — не евреи, а вся Голландия и вся Европа. Марго говорит, что может быть, в сентябре-октябре мы сможем пойти в школу.

Анна Франк.

P.S. Я буду держать тебя в курсе последних событий! Ночью и сегодня утром в тыл немцев с самолетов были спущены манекены и соломенные чучела, которые взорвались, коснувшись земли. Также спускается много парашютистов, они вымазаны черным, чтобы их ночью не заметили. Утром в шесть часов высадились первые десантники, а перед этим на побережье было сброшено пять миллионов килограмм бомб. Двадцать тысяч самолетов вступили в бой. Уже до высадки прибрежные батареи немцев были выведены из строя, образовался небольшой плацдарм. Все проходит замечательно, несмотря на плохую погоду.

Армия и народ объединены единой волей, единой надеждой.

Пятница, 9 июня 1944 г.

Дорогая Китти,

Десант проходит более, чем успешно! Союзники заняли Байн, деревню на французском побережье, и сейчас отвоевывают Кайен. Задача ясна: отрезать полуостров, на котором расположен Шербур. Каждый вечер военные обозреватели рассказывают об энтузиазме и мужестве солдат, о трудностях, невероятных подвигах, а также о раненых, которых уже перевезли в Англию — некоторые их них выступили по радио. Вопреки скверной погоде налеты продолжаются. Мы слышали по Би-би-си, что Черчилль сам хотел принять участие в высадке, и отказался от этого лишь под давлением Эйзенхаура и других генералов. Подумать только, какой он храбрый — ведь ему не меньше семидесяти!

Возбуждение немного улеглось, и все же мы надеемся на победу к концу года. Госпожу ван Даан с ее хандрой вынести невозможно, сейчас нытье о десанте сменилось жалобами на плохую погоду. Так и хочется посадить ее в ведро с холодной водой на чердаке!

Все обитатели Убежища за исключением ван Даана и Петера прочитали трилогию "Венгерская рапсодия". В этой книге рассказывается о судьбе композитора, виртуоза и гения Ференца Листа. Роман очень интересный но, по моему мнению, слишком много внимания уделяется женщинам. Лист был не только великим пианистом, но и — даже в свои семьдесят лет — величайшим соблазнителем своего времени. У него был роман с графиней Мари д'Агу, Каролиной Сайн-Витгенштейн, танцовщицей Лолой Монте, пианисткой Агнес Кингворс, пианисткой Софи Ментер, черкесской княгиней Ольгой Яниной, баронессой Ольгой Мейендорф, актрисой Лиллой (фамилию забыла) — и это еще далеко не полный список. Страницы книги, посвященные музыке и другим видам искусства, гораздо занимательнее. Героями книги являются также Шуман и Клара Вик, Гектор Берлиоз, Иоганн Брамс, Бетховен, Йоахим, Рихард Вагнер, Ханс фон Бюлов, Антон Рубенштейн, Фредерик Шопен, Виктор Гюго, Оноре де Бальзак, Гиллер, Гуммель, Черни, Россини, Керубини, Паганини, Мендельсон и еще многие другие.

Лист был, в общем, славным малым — великодушным, непритязательным, хотя и чрезмерно гордым. Он выше всего ставил искусство, обожал коньяк и женщин, не выносил слез, был истинным джентльменом, никому не мог отказать в услуге, презирал деньги, стоял за свободу вероисповедания и любил весь мир.

Анна Франк.

Вторник, 13 июня 1944 г.

Дорогая Китти,

Вот и прошел мой день рождения. Мне исполнилось пятнадцать. Я получила довольно много подарков: пять томов истории искусств Шпрингера, комплект белья, два пояса, носовой платок, две баночки йогурта, джем, две маленькие медовые коврижки, ботанический справочник от папы и мамы, браслет от Марго, душистый горошек от Дюсселя, леденцы от Мип, сладости и тетради от Беп и самое главное — книгу "Мария Терезия" и три ломтика настоящего сыра от Куглера. Петер преподнес чудесный букетик пионов; бедный мальчик из-за всех сил старался достать что-то особенное, но безуспешно.

Наступление по-прежнему проходит удачно, несмотря на ужасную погоду, бесконечные штормы, проливные дожди и высокий уровень моря.

Черчилль, Смэтс, Эйзенхауер и Арнольд посетили вчера французские деревни, освобожденные англичанами. Черчилль побывал также на торпедном катере, обстреливающем берег: похоже, что этому человеку неизвестен страх, чему можно позавидовать! Понять настроение голландцев, находясь в нашем укрытии, непросто. Конечно, все рады, что англичане после долгого бездействия, наконец, взялись за дело. Но многие глубоко заблуждаются, когда заявляют, что не желают английской оккупации. По их мнению, Англия должна воевать, сражаться и посылать на гибель своих солдат ради освобождения Нидерландов и других оккупированных территорий. А после этого немедленно удалиться в свою разоренную и обедневшую страну, выразив всем освобожденным государствам свои извинения и не предъявив прав на Индию. Только болван может так думать, и оказывается, таких болванов среди голландцев немало.

Ведь что бы произошло с Нидерландами и соседними странами, если бы Англия — что часто предполагалось — заключила бы с Германией мир? Голландия стала бы немецкой, и баста! Всех нидерландцев, которые свысока смотрят на англичан, обвиняют их в трусости, ругают английское «стариковское» правительство, надо хорошенько потрясти, как встряхивают подушки. Может, это поможет их окончательно запутавшимся мозгам!

Меня переполняют самые разные мысли, обвинения, обиды и желания! Я вовсе не так самоуверенна, как думают многие, я знаю свои бесчисленные ошибки и недостатки лучше, чем кто-либо, но с тем отличием, что хочу их исправить, хочу стать лучше, и это мне уже частично удалось!

Я часто спрашиваю себя: почему же до сих пор все считают меня чрезмерно упрямой и нескромной? Разве я так упряма? А может, как раз другие таковы?

Как ни странно это звучит, я не зачеркну последнее предложение: я совсем не считаю его безрассудным. Госпожа ван Даан и Дюссель — мои главные обвинители — не отличаются, как известно высокой интеллигентностью, и не побоюсь сказать, что они просто глупы! Недалекие люди, обычно, не могут пережить, что кто-то преуспевает лучше их, и лучший пример того два наши глупца — госпожа ван Даан и Дюссель. Госпожа считает меня неумной, потому. что сама тупее во много раз. Она обвиняет меня в нескромности, которой сама же и отличается; считает мои платья слишком короткими, в то время, когда ее собственные еще короче; приписывает мне упрямство, хотя сама многократно высказывает свое мнение о предметах, в которых совершенно не разбирается. То же самое можно сказать о Дюсселе. Но я не забываю свою любимую пословицу: "В каждом упреке есть доля правды" и признаю, что я, в самом деле, упряма.

В этом-то и сложность моего характера, что никто так часто не критикует и не ругает меня, как я сама. А если мама прибавляет к этому свои рекомендации, и количество проповедей становится непомерным, то я теряюсь, начинаю противоречить, дерзить и возвращаюсь к любимому Анниному заключению: "Никто меня не понимает!".

Я слишком часто повторяю эти слова, но разве они не верны? Мои самобичевания иногда достигают такой силы, что мне просто необходим человек, который понял бы мой внутренний мир, утешил меня, помог разобраться в собственных мыслях. Увы, можно долго искать, но найдешь ли?

Я знаю, что ты сейчас думаешь о Петере, не так ли, Кит? Петер любит меня не как возлюбленный, а как друг, и его привязанность растет с каждым днем. Но вот странно: что-то нас обоих останавливает, и я сама не могу в этом разобраться.

Иногда мне кажется, что я уже меньше привязана к нему, но это не так: ведь если я два дня не была наверху, то меня тянет туда с удвоенной силой.

Петер добрый и славный. Но я не могу отрицать, что во многом он меня разочаровывает. Например, его неверие, бесконечные разговоры о еде и еще многие черты. Тем не менее, я убеждена, что мы, как и договаривались, никогда не поссоримся. Петер миролюбив, покладист и терпим. Он терпеливо выслушивает от меня замечания, которые ни за что бы не потерпел от матери.