После ещё одной напряжённой паузы Джон взглянул на меня.

— Кто-нибудь ещё это слышал?

— Что? — спросила Юми.

— Выстрелы, — субвокально сказал Джон. — К северу от парка, думаю. По звуку похоже на полуавтоматические винтовки, а не пистолеты, — он взглянул на Ревика. — Но тут ужасно тихо. Разве мы не услышали бы военных, будь они здесь? У них ведь есть флаеры? Вертолёты?

Все дружно посмотрели на Ревика.

Ревик нахмурился.

— Оружие держать наготове, — сказал он, не обращаясь напрямую к Джону. — У меня такое чувство, что сейчас нас не арестуют за ношение оружия. И Джон прав. Я чувствую хаос в разных частях города, даже не прислушиваясь… и это определённо не только военные.

— Так почему тут так тихо? — пробормотал Джораг.

Никто ему не ответил.

К тому времени я держала пистолет в руке и видела, что все остальные тоже достали оружие из кобуры. Внезапно до меня дошло, что Ревик прав. Даже оставаясь вне Барьера, я ощущала искры жестокости, и множество людей сотрясало части конструкции над разными участками зоны карантина. Я также улавливала проблески более знакомых отпечатков.

Один свет в особенности заставил мой aleimi непроизвольно отстраниться.

Он заставил меня поморщиться, вызвал импульс отвращения.

— Они определённо здесь, — я обращалась к Ревику, хотя оставила канал открытым. Я сглотнула, подавляя то тошнотворное чувство. — Дитрини здесь. Я его почувствовала.

— Он почувствовал тебя? — спросил Ревик.

Я стиснула зубы и пожала плечами.

— Нам лучше предполагать, что почувствовал.

— Насколько далеко? — Юми обеспокоенно посмотрела на меня. Я заметила, что она сместилась в строю, заняв более защищающую позицию относительно меня. — Ты можешь почувствовать, насколько они далеко, Высокочтимый Мост?

Я покачала головой.

— Нет. То есть… да. Но я не доверяю своему ощущению, — в ответ на вопросительный импульс Ревика я пояснила. — Это была одна из любимых игр Дитрини. Отбрасывать отпечаток своего света… притворяться, будто он там, где его нет, или притворяться кем-то другим, — нахмурившись, я добавила: — Нам не стоит его недооценивать. Представляйте его себе так, как если бы Балидор был психопатом.

Ревик обернулся, хмуро посмотрев на меня.

Увидев, что Юми нарушила строй, он показал ей серию жестов. Для меня и Джона он перевёл.

— Я меняю строй. Мост — внутрь. Джораг займёт место сзади. Юми и Ниила — оборонительные позиции. Держимся начеку. Я разберусь со всем, что может грозить нам спереди, но подозреваю, что они зайдут не оттуда.

Юми кивнула с явным облегчением.

Показав в мою сторону, она подождала, когда мы перестроимся, и я окажусь за Джоном, затем встала прямо за мной, а Ниила оказалась с другого моего бока. Я взглянула на Джорага, который уже занял позицию сзади, затем заговорила по публичному каналу.

— Первым делом они попытаются нейтрализовать Ревика, — предупредила я. — Если заметите оружие, сразу стреляйте в том направлении. Не утруждайтесь посылать сигнал нам. Они будут рассчитывать на эту задержку.

Ревик взглянул на меня и кивнул, послав импульс тепла.

— Продолжай нащупывать их, Элли. Ты — наш единственный шанс получить предупреждение заранее. Но старайся, чтобы тебя не увидели.

Я кивнула ему, показывая своё положение со щитами.

Пока что они, похоже, держались.

Я вновь начала практиковаться после операции в банке, так что знала, что по сравнению с операцией в Секретариате Сан-Паулу я добилась прогресса. Мне оставалось надеяться, что я достаточно хороша и сумею сдержать СКАРБ и других агентов, особенно учитывая, что многие охранные меры, которых мы ожидали, уже не работали.

И всё же я понимала, что Ревик напряжён. Я переключилась на приватный канал с ним.

— Ты в порядке?

— Нет, — тут же послал он. — Я жалею, что ты отправилась с нами, Элли.

Уловив тугой узел чувств, звучавших в его словах, я лишь кивнула.

Я знала, что он чувствовал. Я чувствовала практически то же самое при мысли о том, что он отправится в Южную Америку. Когда из его света выплеснулся очередной импульс страха, я послала через связь между нами столько ободрения, сколько только могла, не потревожив щит.

Словно пожалев о своих словах, он сказал:

— С какой улицей будет перекрёсток?

Я знала, что у него фотографическая память. Я не колебалась.

— С 33-й. Напротив озера Спрекелс.

Он послал импульс подтверждения. Его свет ничуть не успокоился.

Мы перешли на западную сторону Станьон-стрит, посмотрели в обе стороны по Фултон, когда приблизились к перекрёстку. Вместо того чтобы свернуть направо и пойти по улице к дому Джейдена, мы последовали за Ревиком, когда он пересёк Фултон под углом и завёл нас в парк через каменные ворота.

Я осознала, что за всё это время я не видела ни единого признака человеческой жизни.

Ни шум двигателя машины, ни автомобильный гудок, ни бормотание новостного канала или видеоплеера, ни обрывок музыки, ни разговор по гарнитуре, ни человеческий голос — ничто не нарушало тишину. Я слышала чаек. Я видела и слышала зябликов на деревьях, высаженных вдоль тротуара. Я слышала ворон на деревьях повыше, но всё это вызывало у меня такое ощущение, будто я нахожусь в фильме «Птицы» Хичкока.

Я не слышала собачьего лая, не видела вездесущих котов, которые населяли улицы, аллеи и приоконные ящики того Сан-Франциско, который я помнила. Я продолжала сканировать окна, но всё они оставались тёмными. Я не видела движений или отражений, никто не смотрел на нас с какой бы то ни было высоты. Большинство окон на нижних этажах казалось заколоченными.

Заправка на углу выглядела совершенно заброшенной, а единственный магазин, который я увидела — кофейня, в которую мне нравилось ходить — стоял с разбитыми окнами. Куски эспрессо-машины валялись на улице вместе с несколькими стульями и куском стола.

Такое чувство, будто кто-то рубил мебель на растопку костра.

— Куда подевался весь город? — пробормотала я, обращаясь к Джону через гарнитуру.

Он взглянул на меня, мрачно поджав губы.

Пересекая тропинку парка, я посмотрела вдоль по Станьон-стрит, вниз по покатому холму. С тех пор, как мы выбрались из грузовика, я не видела ни одной машины, не считая тех, что стояли припаркованными вдоль дороги. У них были разбиты окна, фары, капоты, крылья, багажники, зеркала. Почти все были разрисованы краской из баллончика, у них отсутствовали сиденья, колеса, а в некоторых случаях даже рули и элементы электроники в панели управления. Я невольно гадала, сколько там осталось двигателей, если вообще остались.

— Иисусе… — ахнул Джон вслух.

Ревик немедленно заткнул ему рот, показав жест рукой, но к тому времени все мы остановились и смотрели в ту же сторону, что и Джон.

Когда я увидела их в первый раз, я подумала, что тут что-то не так.

Образы, которые мои глаза посылали в мозг, должны быть неправильными данными. Или мой мозг неправильно интерпретирует эту информацию.

Затем Юми прикрыла рот рукой, мучаясь рвотными позывами и отвернувшись.

Судя по её лицу, она готова была вот-вот расплакаться.

Мы зашли не очень глубоко в парк. Мы отошли от каменных ворот примерно на двадцать метров. Я знала, что справа от нас находилось спортивное поле Хорсшу Питс, где по воскресеньям торчали в основном старики — курили сигары, бросали подковы[5], сплетничали и пили эспрессо. Если мы пойдём по той же тропе, мы доберёмся до консерватории и цветочных садов, которые всегда были одной из моих любимых частей в парке.

Я заставила свои глаза воспринять образы фигур, усеивавших землю по обе стороны от тропинки.

Они лежали там так, будто кто-то бульдозером раскидал их в стороны, чтобы расчистить тропинку. Они наваливались друг на друга неуклюжими кучами, руки и ноги сгибались под такими углами, которые не получаются при естественном падении.

Я подошла на шаг ближе, и до меня дошёл запах — такой сильный, что мне пришлось зажать рот и нос.

В какой-то момент мой разум включился в работу.

Это были люди.

Они не спали. Они не были нормальным сборищем бродяг, которых я видала в парке. Большинство из них вообще не выглядело как бродяги.

Никто из тех, что лежали возле меня, не был одет в грязную одежду из секонд-хэнда, и не выглядел так, будто отошёл от мета или слишком долгих ночей с вайрами на шее. Это не делало ситуацию лучше или хуже, на самом деле, но думаю, образ ударил по мне сильнее потому, что они походили на людей, которых я встречала в нашем районе. Они толкали коляски, выходили на пробежку в парк, говорили по гарнитуре в автобусах, ездили на трамвае на работу в центр или шли на уроки в одном из полудюжины кампусов по всему городу.

Они носили джинсы и футболки, деловые юбки и пиджаки, костюмы для бега и халата, виртуальные топы, которые всё ещё жалобно мигали в тусклом свете под деревьями.

Не знаю, как все они оказались в парке.

Может, просто именно сюда они сваливали тела.

Может, эти люди вообще не добрались в карантинные госпитали.

Все они были разных возрастов, разных национальностей. Некоторые выглядели так, будто у них было много денег, другие запросто могли оказаться одним из моих неудачливых приятелей-художников, которые посреди дня торчали в «Счастливом Котике» или в тату-салонах, где я работала вечерами.

Но в одном они были одинаковыми.

Их лица с разными застывшими выражениями, с разным цветом кожи, с разной степенью разложения — все они имели те же корки засохшей крови, вытекшей из их ушей, глаз, ртов и носов. У некоторых кровь почти полностью покрыла лицо, прочертила дорожки в их макияже, тональном креме, губной помаде или щетине бороды. Она приклеила их гарнитуры к ушам, дизайнерские очки — к лицам, покрывала бриллиантовые украшения и металлическую бижутерию.

Большинство из них лежало с открытыми ртами, их языки сделались одинаково чёрными и раздутыми, отчего казалось, будто они подавились какой-то частью самих себя.