Секунду ошеломленная толпа хранила глубокое молчание. Потом взорвался рев, в котором преобладал гомерический хохот. Оглушительный гвалт, топот, крики, свист…

– Какая дерзость!

– Слава тебе, Сократ!

– Боги, какая наглость!

– Позор Сократу!

Присяжные схватились друг с другом, в пылу азарта забывая о вежливости, о приличии, ядреные словечки так и скакали над головами толпы.

– Ишь как рассчитал старикан!

– Нашелся умник – губа не дура!

– Анит, выдавай ему каждый день похлебку, как нам!

– Эти помои-то? Неплохое наказание!

– Заткни пасть, Анит услышит!

– А старик-то не трусливого десятка! Решается вопрос о его жизни, а он еще вас дразнит… Воздайте ему этот почет – кормление в пританее!

– Старик прав! Давно заслужил!

– У него на это больше права, чем у тех, кого там кормят за счет города…

– Не цикуту – паштеты да вино!

Постепенно смех утихает. Многие присяжные растерянны – у них такое ощущение, что произошло нечто крайне непристойное. Каменотес Пантей прижал к себе внука, слезы текут у него по белой бороде.

– Почему ты плачешь, дедушка?

– Потому что вижу – Сократ хочет умереть…

– Как может он хотеть этого? Умирать никто не хочет, – удивился мальчик.

– А он хочет. Он знает, что правда может убить его, – и все же высказывает эту правду.

Нет, такого судебного заседания архонт еще не видывал. Его трясло от волнения. Он и сам был полон сомнений – где правда? Но он обязан был чтить закон. Встал:

– Судьи афинские! Мелет потребовал для Сократа смертной казни. Сократ – пожизненного кормления в пританее. Приготовьтесь голосовать. Закон повелевает первым голосовать предложение обвинителя – Мелета.

Второе голосование было куда более трудным для присяжных, чем первое. Необходимость решить – жить или умереть Сократу – навалилась на них тяжким бременем. Придавила к земле.

– Как теперь быть?

– За что же смерть? Убил он кого? Родине изменил? За что же его убивать?

– А пританей за что? Своими глазами видели, как он своей пляской издевался над нашей великой богиней. И так же он издевается над нами, присяжными. За это, что ли, кормить его пожизненно?

Подходили к урнам, неохотно выпускали из ладоней бобы: белый, черный, белый, белый, черный, черный…

Счетчики склонились над урнами. В них так и чернело. Сосчитали – оказалось: черных теперь на двадцать больше, чем при первом голосовании.

Архонт объявил присяжным:

– Сократ приговорен к смертной казни. Еще сегодня, после заката солнца, Сократу подадут чашу с цикутой.

Присяжные поднялись с мест и замерли недвижимо, сами ошеломленные услышанным. Ветер шевелил кусты за стеной. Казалось – вздыхает сам холм Ареса.

Нет. То были вздохи людей, приглушенные всхлипывания.

Аполлодор пал на колени, в отчаянии крикнул:

– Нет! Нет! Этого нельзя! Не убивайте Сократа! Возьмите меня вместо него! Убейте меня!

Крик юноши рассек шепоток присяжных, заставив его умолкнуть, – и осиротел: крик раненой птицы… Высокий, безумный вопль…

Сократ, стоя, спокойно выслушал приговор. Сказал, обращаясь к Критону и Платону:

– Посмотрите на этого мальчика. Как он меня любит!

Оба – Критон и Платон – предложили архонту внести еще сегодня по тридцати мин каждый, чтоб заменить смертный приговор штрафом.

Большая часть собравшихся бурно зааплодировала, закричала:

– Прими! Прими это, архонт!

– Спаси честь Афин! – крикнул старый каменотес.

Обвинители стояли бледные.

Архонт растерянно развел руками:

– Не могу! Закон!

Сократ оттаскивал друзей от архонта, ворча:

– Да что это вам взбрело? Или я – бочка с сельдями, чтоб меня покупать?

Архонт приблизился к Сократу и обрядно спросил: принимает ли тот приговор.

– Конечно, – ответил Сократ.

Тогда архонт осведомился, желает ли он, согласно с законом, взять последнее слово.

– Конечно, – тем же тоном произнес Сократ.

Обычно до «последнего слова» не доходило, ибо тотчас по произнесении приговора толпа присяжных бросалась к казначею за своими оболами, и все разбегались.

Сегодня, на удивление, все остались на местах – кроме считанных одиночек.

Сократ повернулся к солнцу. Золотые лучи озарили его лицо. Исчезли черты Силена, и вернулась на это лицо веселая полуулыбка. Будто разом помолодело оно под солнцем, прояснив другие, основные свои черты: доброту и ясную мысль.

– Приветствую тех из вас, мужи афинские, кто пожелал мне почета от города – хотя сам-то я не думаю, что заслужил его; ведь я хотел сделать для Афин гораздо больше, а удалось мне куда меньше. Предложил же я кормление себе для того лишь, чтоб позабавить вас, а еще, чтобы дать понять: смертная казнь для меня не годится. Но честь, оказанная мне вами, радует меня больше, чем мучит то, что нашлись рядом с вами другие, не понявшие, что избавляются от старика, который всегда стремился помочь им советом и делом. Многих из вас наблюдал я с утра, в том числе тех, кто меня осудил, а распознать таких нетрудно. Только что они распаляли в себе жажду убийства – и вот я вижу их теперь: бледные, испуганные. Чувствую – нелегко вам. А ведь это вы еще тут, среди своих. Что же будет, когда вернетесь вы домой и вас спросят: почему вы не предотвратили убийство? Кто из вас признается, что пришел на суд честным человеком, а вернулся убийцей? В тайном голосовании чрезвычайно приятная выгода: я могу убить, но никто не назовет меня убийцей…

Глухой ропот прокатился по рядам.

Анит не в силах был долее сохранять горделивую позу.

– Позднее еще будет разговор убийцы с самим собою – когда спустится ночь; тайный такой разговор, тем более мучительный, что – тайный. Но я облегчу ваше бремя, порадую вас всех. Мужи афинские! Сегодня мы видимся с вами в последний раз. Но знайте – тяжба моя нынче окончена, но сегодня же она начинается сызнова. В природе все – в движении. Нет ничего неподвижного, ни нового, ни старого. Так и этот суд по прошествии времени подлежит новому суду…

Волна беспокойства всколыхнула ряды присяжных. Сократ не обращал на это внимания. Он стоял под опускающимся солнцем, слегка расставив ноги, и приятным своим, мелодичным голосом говорил так же спокойно, как и начал:

– Мужи афинские! Вы, мои дорогие, и вы, не дорогие, помните: когда в грядущие времена подвергнут суду этот суд, очень мало значения будут иметь наши нынешние словесные схватки. Мне вынесут новый, другой приговор, но вынесут приговор и вам. Лично для себя, о мужи афинские, я этого нового приговора не боюсь. Я даже счастлив при мысли, что – пускай сам я буду уже в царстве теней беседовать с друзьями – я все еще буду тревожить совесть мира, за что меня вновь и вновь будут привлекать к суду…

Какое значение будет иметь тогда ваш приговор?

Для меня – никакого, ибо даже здесь, на этом месте, я избежал худшего, что может постичь человека, – позора.

Посему, афиняне, идите отсюда с веселою мыслью. И как стемнеет сегодня – вспомните обо мне. Ибо в тот миг я вкушу свою последнюю вечерю и совершу возлияние не только богам, но и всем вам, почтившим меня чашей цикуты…

Сократ еще говорил, когда вбежал гонец и, задыхаясь, прокричал архонту новую весть:

– Появились знамения, и предсказание благоприятно для плавания государственного корабля, готового отчалить с торжественным посольством на остров Делос, к празднику Аполлона! Жрец Аполлона увенчал цветами корму, и триера отплыла…

Ряды присяжных пришли в движение.

– Что это? Что это значит?

Архонт встал, воздел руки:

– Закон гласит: пока корабль не вернется в Афины с Делоса, город должен быть чист, и никого нельзя лишать жизни по воле общины. Итак, приговор Сократу будет исполнен после заката солнца в тот день, когда триера вернется.

Ошеломление. Словно молния с чистого неба.

Единственный, кто нашел в себе силы промолвить, был беловолосый каменотес Пантей. Он вскричал:

– Сам даритель жизни Аполлон вмешался и взял Сократа под защиту!